Михаил Ланцов – Шанс (страница 34)
— Смотрите. Всю нашу торговлю держат в своих руках латиняне. Если я взбрыкну против унии, то Папа просто перекроет нам порты, о чем мне было… хм… сказано на ушко. Что, как вы понимаете, закончится гибелью наших людей от голода. Тысяч… десятков тысяч… Это — на одной чаще весов. На другой чаще — вера и спасения.
— Это не равноценные чаши. — заметил настоятель Хиландара.
— Разве убийство тысяч и тысяч невинных дарует спасение? — задал контрвопрос Константин. — Видите? Это ловушка. Откажешься и сгубишь многих невинных, за что спасения не жди. Примешь — тоже в аду окажешься. Вы хотите взять на себя этот грех? С любой из чаш этих проклятых весов?
Иерархи хмуро переглянулись.
Они традиционно держали позиций чистоты, а тут — принятие греха, да еще какого. Причем возразить-то особенно и нечего. Ситуация действительно напоминала ловушку.
— И как вы видите решение? — хмуро, но беззлобно поинтересовался настоятель Великой Лавры.
— Риму нужно показать кость, чтобы утолить его жажду тщеславия. Но только показать. — произнес Константин, переходя на латынь.
— Поясните. — чуть поморщившись, как от зубной боли, добавил визави. Видимо, звучание латыни доставляло ему очевидный дискомфорт.
— Latetentur Caeli не подписан даже патриархом, да и вообще — составлен неряшливо. Из-за чего мы можем собрать комиссию и написать акт приема с комментариями. И полностью его выхолостить. Де юре — Папа получит свою унию. Де факто — все останется как есть.
— Спасение не достигнуть ложью! — констатировал холодно настоятель Хиландара.
— Зачем лгать, если у нас есть законы? — покачал головой Константин. — Мирские законы.
Настоятель Великой Лавры поднял подбородок и констатировал:
— Это опасный путь.
— Но это путь. Мы сейчас стоим на перекрестке. И вы, и я. Первый путь — жить как живется. Он ведет к тому, что через несколько лет все население Города будет убито или продано в рабство. Второй путь — принять унию и потерять спасение. Третий путь — отказаться от унии и получить еще более страшную трагедию человеческих судеб. Смерть десятков тысяч невинных. И четвертый путь — я беру всю ответственность на себя и нейтрализую противника юридически. Сохраняя нашу веру, наших людей и удовлетворяя этого пса костью. — продолжил на латыни император.
— Мы не отвечаем за гибель горожан. — холодно возразил протос.
— Серьезно? — вернулся на греческий язык император. — А кто стоит за плечами городских элит? Разве не вы? Разве не вы поддерживаете тех людей, которые грабят город и загоняют его в могилу? Разве это не соучастие?
— Вы обвиняете Афон? — напряженно спросил настоятель Великой Лавры.
— Ну что вы? Я просто озвучиваю факт. — максимально добродушно ответил император.
Повисло тяжелое молчание.
Несмотря на отрицание — это обвинение. И такое, которое можно и в толпе выкрикнуть. А потом иди — отмывайся…
— А если вы не удержите город? — наконец спросил протос.
— Такое тоже возможно. — охотно согласился император. — Но одно дело, когда честно старались и не справились, и совсем другое — действовать или бездействовать во вред. Это разная мера вины.
Они еще помолчали переглядываясь.
Недолго.
Было видно, что иерархи просто психологически не готовы что-то обсуждать дальше. Им требовалось подумать и переосмыслить позицию…
— Ты говоришь о смерти… будто ты уверен, что знаешь путь событий. — осторожно произнес настоятель Иверона.
— А у вас есть сомнения?
— Этот исход весьма вероятен, — нехотя согласился настоятель Ватопеда. — Но мы все смертны.
— Куда важнее сохранить не жизнь, но веру. Чистую веру! — твердо и уверенно произнес настоятель Хиландара.
— Поглядите на Сирию, Иудею, Египет и прочую Африку. Раньше все люди в тех краях были христианами. А сейчас? Много их осталось? Они живут, что при языческом Риме. А ведь в свое время иерархи тех мест поверили обещаниям мусульман. Но вот беда — как они перестали быть нужны… Возможно, я не прав, но, если бы от клира Антиохийского патриархата зависело бы взятие Города, османы и им давали сладкие обещания и гарантии.
— Куда приходит католичество, там тоже нет места православию. — с нажимом и нескрываемым ядом возразил Хиландара, которого особенно остро задели слова императора. — Да, крестоносцы — не мусульмане, но София помнит их сапоги!
Константин кивнул.
— Вы совершенно правы. Католичество — зло. Тут и спорить не о чем. Но оно хотя бы крест. Хотя бы Евангелие. Хотя бы христианство. Да, искаженное. Но там можно бороться за истину внутри христианства. Под исламом же вы боретесь не за истину, но за то, чтобы тебя оставили в покое. А покой убивает веру тихо.
Протос прищурился, но настоятель Иверона его обогнал:
— Вы говорите, что ислам — воплощенное зло…
— Нет, — перебил его император. — Ислам не зло, но испытания. Жизнь под ним опасна не потому, что он заставляет отречься, хотя и это тоже, а потому что размывают веру. Медленно. Шаг за шагом. По чуть-чуть. Она уходит через привыкание. Через молчание. Через удобства. Как песок сквозь пальцы. Там, где вера сохраняется ценой молчания, она перестает передаваться. А если вера не передается детям — она уже погибла. Чистая ли, грязная ли… без разницы.
Иерархи промолчали, чуть насупившись. Император же продолжил, холодно и сухо:
— Вы живете в логике, что нету разницы под чьей властью жизнь. Но правда жизни в другом. Кто бы ни пришел, он установит ту веру, которую посчитает нужным. И вопрос лишь в том — стоит ли крепкой драки наша вера? На что вы готовы пойти ради ее спасения?
Собеседники аж вздрогнули и побледнели. Вон как их лица исказились.
Было видно — дальше беседы не будет. Поэтому он поклонился им по-японски, глубоко, но сохраняя спину прямой. Через что стараясь подчеркнуть собственное достоинство, при котором поклон есть, но спина не сгибается.
— Хорошего вам вечера. — максимально торжественно произнес он.
Развернулся.
И вышел.
А под куполом Софии пятеро остались стоять в полосах пыльного света…
Константин же построил своих людей, что ожидали возле храма, и направился во дворец организованной колонной. Через порт. Давно он туда не заглядывал и не «демонстрировал флаг».
А там… в храме… прячась в тенях находились горожане. Из простых, но уважаемых. Немного. Десятка два разного рода мастеров и простых, приходских священников из мелких церквушек с окраин города.
И они слушали.
И они слышали.
И именно из-за них Константин переходил на латынь, которой они не владели, чтобы не выдать прежде времени замысел.
Сейчас же, удаляясь от Святой Софии, император просчитывал сценарии будущего эха. Город услышит этот разговор. И город на него отреагирует, вынуждая Афон действовать. Вся интрига заключалась в том — какая партия у них победит и… как именно они сделают то, что ему нужно…
Часть 2
Глава 3
Вечерело.
Тени медленно, но уверенно ползли через простор Золотого Рога, собираясь пожрать его весь. Джованни Джустиниани стоял у окна с кубком в руке и наблюдал за этим почти мистическим действием.
— Красиво, — произнес император, встав рядом.
— Вы думаете?
— Напоминает древние легенды о том, как тьма пожирает всю сущее, но лишь для того, чтобы оно возродилось утром.
— Я рад, что вы не теряете присутствия духа, — улыбнулся Джованни, прекрасно понявший намек.
— Зеленый прилив в тюрбанах не самое ужасное, что случалось с Imperium… Romanum. Да, положение тяжелое, но не безнадежное.
Собеседник промолчал.
Он думал иначе, но спорить не собирался. Император же продолжил:
— Вы везете шелк сюда из Персии через Трапезунд. А потом его забирает Венеция, вместе с основной прибылью.
— Печально, но такова жизнь.
— Вам не кажется, что в этом есть что-то неправильное? — вежливо улыбнувшись, спросил император. — Лично меня смущает слово «Венеция» рядом с основная выгода и удивляет отсутствием там нас.
— Нам нет смысла самим возить товары в Италию, Францию и Испанию. — равнодушно ответил Джованни. — Потому что венецианцы контролируют там порты. Мы вынуждены перепродавать свои товары им.