Михаил Ланцов – Шанс (страница 30)
А перстень?
Шалость… наверное. Но он испытывал острую потребность в том, чтобы он был перед глазами. Как символ того обета, что он дал самому себе…
Спустя два часа посланник вернулся в усадьбу Нотараса и без промедления прошел к нему в покои. Туда, где сидел и сам Лукас, и его дочь, и Деметриос, и несколько их ближайших соратников.
— Доставил? — сухо спросил Лукас.
— Да, господин.
— Он прочел?
— Он даже в руку его не взял.
Нотарас с торжеством посмотрел на дочь, которая, впрочем, сохраняла спокойствие.
— Погодите! — Деметриос остановил загудевшие шепотки. — Опиши, что случилось там.
— Послание взял его слуга, а он сам попросил меня пересказать своими словами. И пришел в бешенство, когда узнал, что госпожа закрыта дома под предлогом болезни.
— Он написал ответ? — осторожно поинтересовался Лукас.
— Нет. Ничего писать не стал. Но на словах просил передать слово «Кархарадон».
— Что? — переспросил мегадука, явно растерявшийся.
Эпарх нахмурился. А Анна улыбнулась. Скорее даже оскалилась. Остальные побледнели…
[1] На латыни они назывались Oleum terebinthinae, Oleum rosmarini / Rosmarini aetheroleum, Oleum juniperi и Oleum spicae (aspic/spike lavender). Автор именно эти 4 масла нашел в книги «Liber de arte distillandi de simplicibus» (Страссбург, 1500). Пятым малом было розовая вода, которая поступала из Персии в крайне ограниченном количестве.
[2] Fortitudo et Honos (лат.) — Мужество и Честь. Но «fortitudo» это не просто храбрость, а стойкость, воинская выносливость, способность не ломаться под давлением, а «honos» не репутация, а общественно признанная добродетель воина.
Часть 2
Глава 1 // Танцы на руинах
«Тот, кто становится государем в государстве, где законы и обычаи разрушены, должен уметь действовать вне закона.»
— Никколо Макиавелли, Государь
Глава 1
Прошло три дня.
Со стороны казалось, что Константин бездействовал. Но нет. Он думал.
Изначальный его план действий был связан с перекупкой элит. Не деньгами. Нет. Император собирался действовать как османы — через обещания и перспективы. Именно для этого он и заварил всю эту кашу с шелком — он хотел связать свой образ с выгодой и перспективой.
Но не вышло…
Элиты, за спиной которых стоял негласный центр легитимации, оказались не готовы шевелится.
А значит, что?
Правильно. Требовался удар по пастуху, который мешал перегнать стадо, то есть, негласному центру управления всем этим пораженчеством и натурально хаотическим распадом. Только гнили не тела, как обычно это себе представляют люди, а умы и души, что пытались уйти от мира и ответственности. Из-за чего это было видно только по делам внешне весьма благообразных людей…
И вот — коридор.
Один из дальних уголков дворца. Так-то заброшенное. Но он распорядился расчистить его и заселял сюда тех, кого подбирал на улице. В том числе — того самого студента из Болоньи.
Несколько шагов.
Поворот.
Еще небольшой проход.
И вот она — дверь, за которой открывалась небольшая узкая комната. Константин отворил висячий замок. Открыл дверь и пропустил Николу, а потом зашел следом и сам закрыл дверь. После чего кивнул на сундучок, недавно занесенный, произнес:
— Что это? — напрягся юноша.
— Документы, связанные с унией. На латыни. Подлинники.
— А зачем они тут?
— Мне нужно, чтобы ты это максимально тщательно изучил.
— А потом?
— Сделал то, что делал в Болонье. — криво усмехнулся Константин.
Никола сделал вид, что не понимает, о чем речь. И тогда император добавил:
— Я чую, что со всей этой историей дело нечисто. Мне нужно, чтобы ты разобрался.
— Тогда я не вполне понимаю, что вы имели в виду, говоря про Болонью.
— Слона нужно есть маленькими кусочками, — улыбнулся Константин. — Прочти для начала документы. А я подожду.
Юноша кивнул.
Открыл крышку сундучок и осторожно взял лежащую сверху дорогую шкатулку. Поставил ее на стол. Открыл. И извлек на свет свиток Latetentur Caeli.
Развернул его.
Осторожно так, будто опасаясь обжечься.
И начал читать.
Сначала быстро пробежал глаза, а потом стал медленно и с выражением читать вслух. Зачем — неясно, но император не мешал. Слушая то, как латинский канцелярит заструился, заполняя эту маленькую комнату словно густая патока: «Unio, concordia, obedientia…»
Константин подошел к небольшому окну в дальнем конце узкой комнаты. И выглянул наружу. Оно выходило к пустырю, но чем черт не шутит? После чего тут и расположился, чтобы контролировать ситуацию.
— Ты понимаешь, что читаешь? — спросил он Никола, когда тот закончил с основными документами.
— Да… формулы подчинения…
— В нем есть обещание помощи? Я не юрист, но я не услышал.
Юноша замер.
— Тут… «Pater Sanctissimus benevolentiam suam ostendit[1]…» Но это не обещание. Это благопожелание. Папа высказывается в том ключе, что он не против оказания вам помощи.
— Хорошо, — кивнул Константин. — А где это обещание прямо прописано? И что там?
— Они нигде не пишут «мы обязуемся» или в других однозначных формулировках гарантирую оказание помощи. Все сводится к благим намерениям.
— А мы?
— Мы как раз обязуемся принять их позицию.
— Хм. Представь, я пообещал тебе подарить дом, если ты принесешь мне стадо уток, голов в пятьсот. Ты пригнал, а дома нет. Как трактовать такой договор?
— Как недействительный.
— По какому принципу?
Юноша «выдохнул» его даже не задумываясь:
— Non impleta condicio, non obligat pactum[2].