Михаил Ланцов – Иван Московский. Том 3. Ливонская партия (страница 4)

Боевая шпага – это ведь не тростиночка из советских фильмов про мушкетёров. Это меч. Узкий, длинный меч, клинок которого годился и для того, чтобы рубить, и для того, чтобы колоть. Понятно, с акцентом на укол, однако если супостата рубануть таким оружием, то мало не покажется. А развитый эфес прикрывал кисть, улучшая управляемость оружия.

Ясно дело, что Семён этой шпагой почти что сражаться и не мог. Он упражнялся помаленьку, но не более того. Всё же не пушка. Статусное оружие. Но всё одно – опасное, от вида которого бандитская братия явно напряглась. Там хочешь не хочешь, а демонстрация такого «шампура» вызовет нужные эмоции.

Рядом раздался звук второго извлекаемого клинка. Это Кирьян решал поддержать Семёна.

Они приняли стойку, какой их обучали. И заведя левую руку за спину, пошли вперёд. Молча. Медленно. Осторожно. Сохраняя голову и держась плеча друг друга.

Разбойнички отреагировали очень здраво и сразу в драку не кинулись. Они стали окружать Семёна с Кирьяном, поигрывая дубинками. Очень примитивным на первый взгляд, но весьма опасным оружием. У парочки даже имелись простенькие кистени на верёвочке. А кистенём по башке раз приложить – и всё – можно отпевать, если там шлема нет или хотя бы какой крепкой и толстой меховой шапки для смягчения удара.

Осторожно сблизились.

Медленно сошлись. И оказалось, что Кирьян с Семёном прикрыли Ефима с сыном, что прижались к стене безоружными. А эти работники ножа и топора окружили их.

– И что дальше? – хрипло спросил их тот самый одноглазый, что был явно их главным.

– Что вам от Ефима нужно?

– Деньги, вестимо. Что ещё от купчишки нужно честным людям? – произнёс он и заскрежетал очень неприятным смехом.

– Ясно, – кивнул Семён, глянув на развороченный воз саней, стоящий невдалеке. Его видно обыскивали, но желаемого так и не нашли.

– СТРАЖА! – что есть мочи заорал Кирьян, отчего все вздрогнули, особенно разбойнички.

– Заткни пасть! – процедил главарь.

– СТРАЖА! – нарочито улыбнувшись, вновь проорал Кирьян. – НА ПОМОЩЬ!

На что разбойнички, повинуясь приказу своего предводителя, пошли вперёд. Но лезть на обнажённые эспады им совсем не хотелось. Очень уж опасно выглядели клинки, время от времени ныряющие вперёд в выпадах. Всем им было совершенно очевидно: нарвёшься на такой – и всё – пронзит насквозь, ни одежда не поможет, ни кожа.

Секунд пятнадцать пляски.

Наконец один разбойничек попытался достать Семёна своей дубиной, но тот оперативно отреагировал и ткнул эспадой, пронзив противнику живот, отчего бедолага в высокой тональности завыл и, схватившись за рану обоими руками, упал на снег, начав перебирать ногами.

– СТРАЖА! – вновь заорал Кирьян.

– НА ПОМОЩЬ! – поддержал его Семён.

«Танец» затягивался. Судьба раненого, что выл, истекая кровью на снегу, всех разбойников заставила сильно задуматься. А ещё они стали озираться, потому что с улицы стал доноситься какой-то шум.

– Что вы мнётесь?! – наконец взревел главарь. – Добивайте эту падаль и уходим! Они нас в лицо знают. В живых их оставим – сдадут. И в Москву нам больше хода не будет.

Ноль эффекта. Никто даже не дёрнулся. Они, видимо, с воинами ещё не имели дела. Не столько по мастерству, сколько по духу. Что Семён, что Кирьян улыбались, а глаза их горели нехорошим блеском, в котором просматривался азарт. Они ведь оба тогда на Шелони стояли с Иоанном, ожидая атаки конницы. С тех пор страх из них и выбило, оставив только азарт. Хотя тогда чуть штаны не обделали, очень уж страшились первого боя. До отчаяния. А тут… ЭТО не литовская или новгородская конница и уж тем более не латные всадники имперцев или итальянцев. ЭТО не швейцарцы или фламандцы. В их глазах ЭТО было простым отрепьем, перед которым у ребят не было даже отголоска страха после всех тех битв, что они прошли.

Атаман, видя, что никакого эффекта от его слов нет, отломил сосульку и метнул её в лицо Семёна, чтобы отвлечь того перед атакой. Но Семён присел, и крупный кусок льда очень неприятно ударил Кирьяна в плечо, осушив ему левую руку.

И тут атака.

Но у разбойничков ничего не вышло. Семён присел, как почувствовав, что будет атака. И не просто присел, а сделал при этом выпад, через что насадил атамана на свой шомпол, пробив тому в живот.

Тут же отвернулся назад, выдернув клинок. И сразу же атаковал ударом наотмашь, рубанув по шее того супостата, что пытался достать Кирьяна сбоку. Раз. И тот, выронив дубинку, схватился за шею, откуда фонтанировала кровь из рассечённой сонной артерии.

Кирьян и сам не сплоховал. Обычный короткий тычок. И ещё один разбойничек упал с пронзённым бедром. Там ведь не шило. Там пусть и узкий, но меч, отчего рана выходило довольно широкой. Однако из-за хорошо прокованного гранёного наконечника «тыкал» этот меч замечательно.

И тут с улицы в переулок влетел десяток всадников. Городская стража. Государь уделял внимание безопасности столичных жителей, поэтому уж что-что, а патрулирование улиц Москвы организовал.

– ВСЕМ СТОЯТЬ! – рявкнул десятник. – Что здесь происходит?

– Эти на нас напали, – прохрипел атаман, – пытались отнять сани, которые мы с торжища везли.

– Врёт! – воскликнул Семён. И распахнул тулуп, под которым находился полукафтан в королевских цветах, а на шее аккуратно покоилась медаль Мужества. – Я и Кирьян Зайцев – командиры артиллерии. Вступились за купца Ефима, которого эти ухари грабили.

– Грабили бы, прирезали и телегу угнали, – процедил атаман.

– Господин десятник, – подался вперёд купец. – Истинно говорит Семён сын Безухов. Грабили меня эти молодчики. А не убили сразу, потому что денег в санях не нашли. И пытали – куда я их дел.

Несколько секунд десятник думал. После чего холодно и жёстко произнёс, обращаясь к разбойникам:

– Сложить оружие!

– Господин десятник! – прохрипел раненый атаман. – Упустишь же разбойников.

– Вот сейчас пройдём к дежурному и разберёмся.

– Бей… – процедил атаман и попытался достать откуда-то выхваченным ножом близь стоящей лошади по ноге. Но не успел. Семён ткнул его шею эспадой.

И завертелось.

Но ненадолго. Потому что против десятка конной городской стражи в доспехах и с палашами да двух офицеров с эспадами эти разбойнички ничего не смогли сделать. Слишком быстро их перебили…

– Бывай, Ефим, – хлопнув на прощанье старому знакомому по плечу, произнёс Семён. Пожал руку десятнику. И отправился дальше – куда и планировал. Кирьян же, несмотря на рану, последовал за ним. Рука, правда, левая висела плетью. Но раз собрался идти знакомиться с сестрой друга-приятеля, то из-за такой мелочи не стоит отступать.

Десятник же недовольно поморщился, глядя на эту банду, что лежала на снегу. Уже не первый раз такое. И как ему кажется, их становится всё больше. Отчего-то разбойнички стали промышлять вот так – группами. И где? В самой Москве. Приходят под видом разнорабочих, да вот так и шалят, зажимая купчишек по углам. Иной раз в дом какой лезут. Причём, что любопытно, они все из довольно удалённых городов. Даже не из московской провинции. Он уже докладывался об этой неприятности. Но ничего сделано не было. То ли не донесли выше, то ли королю нет дела. Впрочем, учитывая занятость Иоанна свет Иоанновича, что как белка в колесе мечется, десятник был склонен к мнению «недонесения». А значит, что? Правильно. Нужно искать способ сообщить о том королю. Вряд ли он обрадуется, но такое беспокойство в столице ничего хорошего не сулит. Никому не сулит. А ну как на послов нападут? Или ещё на кого? Ведь вон уже, даже на носителей эспад бросаются. Совсем обнаглели…

Глава 2

Бернхард фон дер Борх въехал в столицу королевства Русь с крайне кислым выражением лица. Москва была всё ещё деревянным городом. Причём очень рыхлым, раскинувшимся на большой территории целыми островками. Формально их к самой столице не относили, называя сёлами или отдельными посадами, но фактически ей считали.

Иоанн прикладывал немало усилий к тому, чтобы город потихоньку становился каменным. Но люди сами так строиться не хотели, ибо дорого и кирпича али иного строительного материала острая нехватка. А за свой счёт он перестраивать город пока не спешил, из-за чего и разносил деревянную застройку такими вот островками, окружая их земляными валами. С мыслями о том, что, ежели супостат какой ворвётся, особо ему не разгуляться.

Для ландмейстера же всё это выглядело весьма дико на контрасте как с его родной Вестфалией, так и с Ливонией. Там ведь каменного строительства было много, и выглядело это всё зело богато. А тут… село какое-то. Да, большое. Да, даже «на выпуклый глаз» очень богатое. Да, с белокаменной крепостью, которая прекрасно просматривалась издали. Но всё равно – село. И ему было тошно от одной мысли, что теперь он должен подчиняться владельцу этих мест.

Тошно, но страшно. Ибо рассказы очевидцев о битве при Вильно его пугали немало. И то, как бесславно сложило свою голову имперское рыцарство, пошедшее в наём, тоже. И гибель крупного войска швейцарцев, которых он хоть и презирал, ибо козопасы, но уважал за ярость и упорство.

Странное сочетание чувств.

Впрочем, кое-что Бернхарда радовало. Это дороги.

Если там, за пределами московской провинции, их считай, что и не было, просто направления, едва обустроенные, то здесь всё интересно. Да, это были грунтовые дороги, но нормально устроенные на насыпях, да с мостами через реки с оврагами, отчего продвижение резко упростилось, ускорилось, да и вообще стало комфортнее. Ведь вдоль больших дорог, по которым ливонское посольство и двигалось, в пределах московской провинции стояли трактиры – небольшие гостиницы с «точками общепита» при них, что позволяло теперь размещаться делегации на ночлег с большим удобством. Частью в тёплых помещениях, а частью пусть и на улице, но в пределах огороженного пространства, что немало защищало от пронизывающего до костей февральского «бриза». Ну и столоваться проще, пусть и за звонкую монету.