Михаил Ланской – Эфесский контракт (страница 2)

- Ты служишь своим дочерям, Филиск, - мягко сказал Герострат, делая шаг вперед. Тюремщик инстинктивно отступил, хотя в руках у торговца не было оружия. - А закон… закон сегодня спит. Смотри.

Герострат медленно, театральным жестом протянул руку. На его ладони тускло блеснула серебряная драхма. - Это за то, что ты закроешь глаза на пять минут. Он достал вторую. - А это за то, что ты забудешь дорогу к моей камере на один час.

Филиск смотрел на монеты. Его кадык дернулся. За эти деньги его семья могла есть свежее мясо целую неделю. Но это была ловушка. Если Клеон узнает… - Если архонт… - начал было Филиск, но голос его сорвался.

- Архонт хочет сделать из меня пример, - перебил Герострат. - Он хочет казнить меня на площади, при стечении народа. Чтобы все видели, как силен закон. Но закон, Филиск, не имеет вкуса. А вот страх - имеет. Твои дочери боятся нищеты. Ты боишься, что останешься без работы, если тебя выгонят за взятки. Я боюсь только одного - что мое имя забудут. Мы все боимся разного, но платим за свой страх одинаково. Золотом.

Герострат сжал монеты в кулаке. - У тебя есть тесть, Филиск. Ростовщик Крисипп. Старый паук, который высосал из этого города все соки. Все знают, что он держит ключи от половины складов в порту. И все знают, что он ненавидит меня. Мы с ним старые друзья по расчетам.

Филиск молчал. Пот ручьями тек по его вискам, смешиваясь с грязью. - Сходи к нему, - голос Герострата стал вкрадчивым, почти ласковым. - Скажи, что Герострат, который должен ему сто пятьдесят драхм, сидит у меня. Скажи, что он готов отдать долг прямо сейчас. Крисипп старый скупец, он не поверит в благотворительность. Он придет. А ты… ты просто получишь свою долю за то, что открыл мне дверь. Это не взятка, Филиск. Это честный найм. Я нанимаю тебя посыльным.

Тюремщик облизнул пересохшие губы. Логика торговца была безупречной, и от этого становилось еще страшнее. Если он откажется, Герострат найдет другого. Если согласится - Клеон снимет с него кожу. Но дочери… двенадцать лет… женихи… - Пять минут, - хрипло выдавил Филиск. - Только пять минут. Если я не вернусь, твои потроха намотают на кол. - Я никуда не тороплюсь, - улыбнулся разбитыми губами Герострат и скрылся в темноте камеры.

Ночной Эфес встретил Филиска бьющим в лицо жаром. Он запахнул плащ, хотя ночь не приносила прохлады, и нырнул в лабиринт переулков. Дорога к дому Крисиппа заняла двадцать минут, показавшихся ему вечностью. Каждый патруль персидской стражи заставлял его вжиматься в дверные ниши. Нищие, спящие прямо на мостовой, протягивали к нему руки, принимая за подгулявшего патриция, и Филиск отмахивался от них колотушкой, как от мух.

Дом Крисиппа был самым уродливым на улице - двухэтажная каменная коробка без единого окна на первом этаже, похожая на дот. Но ставни на втором этаже были плотно закрыты, а на крыше блестели серебряные водостоки.

Филиск долго стучал в окованную медью калитку. Наконец в зарешеченном оконце над ней показалось лицо раба - широкое, плоское, с вырванными ноздрями. - Хозяин спит, - буркнул раб. - Дело жизни и смерти, - просипел Филиск. - Скажи, что пришел тюремщик. Скажи, что речь о Герострате.

Слово «Герострат» подействовало сильнее, чем пароль. Калитка со скрежетом отворилась. Крисипп ждал его в атриуме. Дом ростовщика был единственным в Эфесе, где ночью горел огонь - не для тепла, для работы. Сам хозяин сидел в глубоком кресле, обложенный сырыми тряпками. Подагра выкручивала ему ноги, и ступни, торчащие из-под шерстяного одеяла, напоминали две почерневшие головешки.

- От тебя воняет тюрьмой, Филиск, - проскрипел Крисипп, не поворачивая головы. Его глаза, мутные и желтые, как старый воск, смотрели в развернутый на коленях папирусный свиток. - Говори быстро. Мои счета не любят ждать. - Он у меня, - выдохнул Филиск. - В камере. Но он не хочет умирать на площади. Он хочет платить.

Крисипп медленно поднял голову. В его взгляде не было удивления. Только тяжелая, вековая усталость человека, который видел слишком много человеческой мерзости. - У него нет денег, - отрезал ростовщик. - Его лавка пуста. Его хитин воняет долгами. Что он может дать? Обгоревшую щепку от храма? Я не беру в заклад богов, Филиск, они неликвидны. - Он сказал, что отдаст долг, - тюремщик переминался с ноги на ногу. - Сто пятьдесят драхм. Сказал, что золото у тебя.

Крисипп издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги. Это был смех. - Золото у меня. Но он не получит его за красивые глаза. Он сжег мой покой. Из-за него персидская стража перетряхнула весь порт, и мои люди три дня не могли вывезти шелк. Мое золото пахнет его дымом, и я хочу, чтобы он задохнулся. - Тогда он умрет завтра, - пожал плечами Филиск. - И твои сто пятьдесят драхм сгорят вместе с ним. Архонт конфискует его имущество в пользу казны. Тебе достанутся только его долги перед другими.

Ростовщик задумался. Его желтые глаза медленно моргнули. Жадность в нем боролась с ненавистью. Жадность победила - она всегда побеждала. - Где он? - наконец спросил Крисипп. - В тюрьме. Ждет. Но он сказал, что не даст монеты мне в руки. Он сказал, что ты должен прийти сам. Лично. Он хочет торговаться.

Крисипп зашипел от злости. Идти в городскую тюрьму, в этот смрад? Показывать свою немощь стражникам? - Чего он хочет взамен? - проскрипел он. - Я не знаю, - честно ответил Филиск. - Он сказал, что у него есть товар, который тебе понравится. Товар, который стоит дороже ста пятидесяти драхм.

Старик долго молчал, массируя больное колено. Затем тяжело, со стоном, поднялся. - Позови моих носильщиков, - приказал он рабу. - И неси мои лучшие сандалии. Если я иду в выгребную яму, я должен выглядеть как человек, который может себе это позволить.

Когда носилки Крисиппа, покачиваясь, двинулись по спящему городу, Филиск вернулся в тюрьму. Он сел на свой табурет, вытер пот со лба и посмотрел на дверь камеры.

Герострат ждал. Он сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стене. В слабом свете луны, падающем из узкого оконца под потолком, его избитое лицо казалось высеченным из темного дерева. Он не спал. Он слушал дыхание города.

Филиск молча отпер замок. - Он идет, - буркнул тюремщик. - Но старый паук зол. Он хочет твоей крови больше, чем золота. - Старые пауки всегда злы, когда чувствуют, что мимо них пролетает жирная муха, - Герострат медленно поднялся. Каждое движение отзывалось болью в ребрах. - Отойди от двери, Филиск. И забери свою колотушку. Она шумит.

Тюремщик посторонился. Герострат шагнул в коридор. Он шел медленно, бережно придерживая левый бок. Он дошел до конца прохода, где за поворотом находилась глухая комната для допросов - каменный мешок без окон.

- Ждем, - сказал он, оборачиваясь к Филиску. - И молись своим богам, чтобы Крисипп не привел с собой персов. Мне сегодня еще предстоит самый важный торг в моей жизни. И я не намерен продешевить.

Он сел на холодный пол, закрыл глаза и провалился в тяжелый, лихорадочный сон человека, у которого за душой нет ничего, кроме гениальной наглости и догорающего за спиной храма. А в порту, вторя его внутреннему пламени, истошно и тоскливо закричала ночная чайка.

Глава 3. Анатомия тщеславия

Дом Крисиппа никогда не спал. В то время как остальной Эфес задыхался в липком ночном мареве, в каморке под лестницей у ростовщика горел сальный светильник. Его тусклый, чадящий свет выхватывал из темноты горы папирусных свитков, медные весы, на которых взвешивали не только серебро, но и чужие слезы, и самого хозяина.

Крисипп не ложился. Подагра, терзавшая его ноги, отступала лишь к рассвету, и эти ночные часы он считал самыми прибыльными. Он сидел, обложенный вонючими припарками из бычьей желчи, и слушал город. Дом Крисиппа был нервным центром Эфеса: сюда стекались слухи, стоны должников и шепот предателей.

Скрипнула дверь. Вошел Филиск, тюремщик. Он выглядел еще более жалким, чем на улице: тюремная пыль смешалась с его потом, превратив хитон в серую корку. - Он там, - буркнул Филиск, кивая в сторону двери в глубине дома. - Один. Я обыскал его, оружия нет. Но он улыбается, старый шакал. Это пугает меня больше, чем нож. - Ты свое дело сделал, - проскрипел Крисипп. - Теперь иди в атриум. Выпей вина, которое осталось от вчерашнего должника. И если кто-то спросит, скажи, что ты никогда не переступал моего порога.

Филиск благодарно кивнул и исчез. Крисипп тяжело оперся на костыль, выточенный из черного дерева, и похромал к двери.

Герострат сидел не на стуле. Зачем торговцу стул, если пол - самая честная опора? Он сидел прямо на мозаике, изображающей сцену из жизни Диониса, небрежно попирая босыми ногами лицо какого-то сатира. При виде ростовщика он не встал. Лишь медленно, с наслаждением потянулся, отчего его избитое тело издало серию влажных, хрустящих звуков.

- Виночерпий у тебя скверный, Крисипп, - сказал Герострат, облизывая пересохшие губы. - В тюрьме подают разбавленную уксусом воду, но она хотя бы холодная. Твое вино пахнет страхом тех, кто его тебе задолжал. - Твое остроумие, торговец, всегда стоило дешевле гнилого лука, - ростовщик опустился в кресло с таким стоном, словно его суставы перемалывали в ступе. - Я пришел за деньгами. Сто пятьдесят драхм. Плюс проценты за три года. Плюс компенсация за то, что из-за твоего дыма персидская стража задержала мою партию шелка. Итого - двести. Золотом. Сейчас.