Михаил Ландбург – Посланники (страница 5)

За окнами автобуса пробегали кусты, белые домики, фигурки людей.

Я закрыл глаза и перед собой увидел –

70-ые годы новой эры.

Император Веспасиан.

Сгоревший храм.

Вспаханная земля на месте, где стояло Святилище.

Разорённый Иерусалим.

Иудеи, угоняемые в Рим.

Зной жёг губы, пыль поедала глаза.

Отчеканенная монета с надписью "Judaea capta"[4].

Открыв глаза, я подумал: "Никогда больше…"

Старик на обочине дороги поднял руку в приветствии.

Защемило в груди.

Вспомнились слова хорошего писателя: "Радость – продукт скоропортящийся, у печали – долгие сроки хранения"[5].

Кто-то вздохнул: "Что будет теперь?"

Кто-то отозвался: "Будет что-то…"

– Сержант, Богу доверяешь? – спросил Амос.

– А что?

– Хорошо бы, чтобы в эти дни Он был поблизости…

– Будет, – промямлил я. – Он всегда и везде. На то Он – Бог!

Автобус остановился.

Воздев руки к небу, Амос попросил: "Не оставь нас, Господи!"

"Только бы не спасовать!" – подумалось мне.

Юваль Лерман невозмутимо грыз печенье.

В полдень на огромный пустырь въехали тягачи, нагруженные танками, пушками, миномётами.

Мы замерли в ожидании.

Стирался день.

К вечеру, словно на картинах Монэ, воздух вобрал в себя последние блики солнца.

Накатила мгла.

Налетели комары.

Я представил себе лица граждан страны – чуть ли не в каждой семье резервист…

Колотилось сердце.

Из Газы выпрыгнула ракета, за ней – другая, а через семь минут три одновременно…

После полуночи Газу затрясло. Небо покрылось густым серым дымом.

Не было чувством жалости к врагу; беспокоила мысль: "Только бы бомбы падали куда надо, только бы ненароком не разворотить не тот дом, не тот подвал, не ту площадь".

Через четверть часа в мир вернулась тишина – округлая, мягкая, тёплая.

Воздух очистился от дыма и пыли.

Вновь выглянула луна и, немного выждав, расслабленно опрокинулась набок.

Слипались глаза.

Клонило ко сну.

Я оглядел сиротливо лежавший на земле спальный мешок, но спохватился – в любую минуту это может повториться…

Боец Николай принялся за стихи:

"В небе смолкли оракулы, и тогда мы в пути пели песни и плакали, чтоб с ума не сойти"*

Я спросил Николая:

– Чем занимаешься обычно?

– Фотографирую. Для заработка – снимаю свадьбы, похороны. Для души – отражённую в луже луну или…

– Скоро осень, – сказал я. – С дождями и лужами.

На землю легла узкая тень – подошёл Гилад и присел рядом.

– Уличные бои – штука жуткая, – почесывая рыжую бородку, заговорил он. – Может лопнуть сердце, да? Можно потерять всего себя, да?

Я посмотрел на впалые щёки Гилада.

– Да? – повторил Гилад.

Я постучал по деревянному ящику от патронов и напомнил о майоре из новеллы Хэмингуэйя "В чужой стране": "Если уж человеку суждено всё терять, …он должен найти то, чего нельзя потерять".

– А что именно потерять нельзя, майор сообщил?

Гилад усмехнулся:

Я развёл руками.

– Ну, вот… – Гилад решительно поднялся с места.

– Куда? – спросил я.

– В сортир.

– Зачем?

– Как тебе сказать?

– Ладно, не говори, только поспеши. Мало ли что…

Гилад поспешил.