Над гробом свечи возжжены:
Благоуханный ладан волнам
Лиловым отдал лик жены.
Неугасимое страданье —
Острее колких игл, и в нём
Сквозит с краснеющею дланью
Фигура ангела с мечом…
Прозрачна синь грядущей ночи,
Всей – в шёпоте и вздохах снов;
И неземных сосредоточий
Полна печаль немых венков…
Фамильный склеп закроет скоро
Парчу и розовый глазет,
И крупные цветы, и взора
Под бледным веком круглый след…
Но от морщин ли тонко-чётких
Усопшей барыни иль так —
Плывёт суровость. И решётки
Хрипят под шагом: сон иссяк.
Струятся свечи. Жмётся дворня,
А тени пляшут по стенам —
Лохматей, шире и проворней,
Ох, будет, будет лихо нам!
Прядёт дьячок сугубым ритмом
Из книги кожаной псалом,
И капли воска по молитвам
Горячим катятся стеклом.
Тяжёл и низок церкви купол.
И Ангел пасть уже готов.
– Смотри: Он склепа герб нащупал!
И крупен снег чужих цветов.
«Она – некрасива: приплюснут…»
Она – некрасива: приплюснут
Слегка её нос, и глаза,
Смотрящие долго и грустно,
Не раз омывала слеза.
О чём она плачет – не знаю,
И вряд ли придётся узнать,
Какая (святая? земная?)
Печаль её нежит, как мать.
Она – молчалива. И могут
Подумать иные: горда.
Но только оранжевый ноготь
Подымет луна из пруда, —
Людское изменится мненье:
Бежит по дорожке сырой,
Чтоб сгорбленной нищенской тенью
Скитаться ночною порой.
Блуждает, вздыхая и плача,
У сонных растрёпанных ив, —
Пока не плеснётся на дачу
Кровавый восхода разлив.
И вновь на потухшей террасе
Сидит молчаливо-грустна,
Как сон, что ушёл восвояси,
Но высосал душу до дна.
«Как быстро высыхают крыши…»
Как быстро высыхают крыши!
Где буря? Солнце припекло.
Градиной вихрь на церкви вышиб —
Под самым куполом – стекло.
Как будто выхватил проворно
Остроконечную звезду —
Метавший ледяные зёрна,
Гудевший в небе на лету. 
