Теперь воскресла в блаженной боли.
Демерджи
Не бойся, подойди, дай руку, стань у края.
Как сдавливает грудь от чувства высоты,
Как этих острых скал причудливы черты!
Их розоватые уступы облетая,
Вон глубоко внизу орлов кружится стая.
Какая мощь и дичь под дымкой красоты!
И тишина кругом, но в ветре слышишь ты
Обрывки смятые то скрипа арб, то лая?
А дальше, складками, долины и леса
Дрожат, подернуты струеньем зыбким зноя,
И море кажется исполненным покоя:
Синеет, ровное, блестит – что небеса…
Но глянь: по берегу белеет полоса;
То пена грозного, неслышного прибоя.
Владимир Нарбут
(1888–1938)
В зной
Диск кровавый исподлобья
Смотрит. Зной – дыханье печек.
Но зернистой звонкой дробью
Рассыпается кузнечик.
Травы жёстки: от сухменя,
Серо-бархатны: от пыли!
Долгоспинник к перемене
Бьет пружиною подкрылий.
Стрелкой двигается усик,
А глаза – агатов почки.
В паутине резких музык
Косогор – в сухой сорочке.
Как копьё поднявший воин,
Жёлтый колос пепелится,
Но кузнечиков треск зноен:
Клонит к неге нивы лица.
И в дремоте тяжко-пьяной
Зреет мерный гуд прибоя:
Под горою из тумана —
Стрекотанье грозовое.
«С каждым днём зори чудесней…»
С каждым днём зори чудесней
Сходятся в вешней тиши,
И из затворов души
Просится песня за песней…
Только неясных томлений
Небо полно, как и ты.
Голые клонит кусты
Ветер ревнивый, весенний…
Выйти бы в талое поле,
Долго и странно смотреть
И от нахлынувшей боли
Вдруг умереть…
Смерть
Река, змеясь по злым долинам,
В овраг вошла о край села;
Там церковь в золоте старинном
Тяжёлый купол подняла.
Дорога в вётлах – так печальна,
Ещё печальней синий взгляд
Осенних сумерек, прощально
Скользящих в парк, где пни горят.
Они пылающей листвою
Занесены и – как костры.
И светят зеленью живою
Лишь сосны, иглы чьи – остры.
А в доме, белом и безмолвном, 
