Михаил Козырев – Город энтузиастов (сборник) (страница 5)
– Сижу это я вчера в одном месте. Ну сами понимаем, в каком. Где все дипломаты собираются. Ну, словом, в пивной сижу. На Петровке… И вот подходит ко мне этот самый, ну, как его… Американский заводчик. Ну да, подходит ко мне Генрих Форд и говорит: «Братишка, вы, говорит, Александра Сергеича знаете?.. А нельзя ли через вас ему чек передать?» Ей богу! – визгливо закричал Паша, – не вру! Вынимает чековую книжку…
– Товарищ Лопухин, – громко прошептал Петухов. Паша сразу умолк и раскрыл первую попавшуюся под руку папку. Небрежно поздоровавшись с Андреем Михайловичем, едва кивнув Паше и Петухову и вовсе не посмотрев на Локшина Лопухин прошел в кабинет.
– Андрей Михайлович, – от двери бросил он, – ведомость приготовили?
– Как же, как же, – почтительно ответил бухгалтер, – еще вчера. – И собрав бумаги бросился в кабинет Лопухина.
– Когда, наконец, ты кончишь эти шутки, – яростно прошептал Локшин обращаясь к Паше – Я…
– Пойди к Лопухину и пожалуйся. – Пойди, – ответил Паша и взял Локшина за рукав.
– Отстань, – злобно выкрикнул Локшин, отталкивая Пашу.
– Товарищи, – предостерегающе остановил начавшуюся было ссору Андрей Михайлович, выходя из кабинета, – шутки шутками, но…
Бухгалтерия углубилась в работу.
Вахрамеева взяла со стола недопитый стакан Локшина, убрала крошки со стола бухгалтера и вышла, недовольно хлопнув дверью. За окном пронзительно запела сирена скорой помощи рассыпался звон трамвая и совершенно отчетливо донесся надрывный голос газетчика Локшин сумрачно вернулся к столу и углубился в работу.
– Сто тридцать четыре рубля восемьдесят три копейки. Двести пятнадцать, – подсчитывал Локшин и вдруг неожиданно для себя ошибся в счете.
Ошибка эта удивила и огорчила его.
Он любил счет, он любил цифры, он любил вычисления. Еще гимназистом он не пропускал ни одной вывески, торопливо не подсчитав количество букв. Не понимая зачем, он вдруг на улице, подняв булыжник методически катил его по тротуару, стараясь подсчитать, сколько раз обернется камень, пока докатится до фонаря. На уроках он удивлял товарищей и учителей способностью легко, не задумываясь, без помощи карандаша и бумаги производить самые сложные вычисления, и потому ошибка в счете подействовала на него так как не действовали ни постоянные насмешки маленького Паши, ни уничтожающая речь вертлявого оратора на вчерашнем диспуте. Он растерянно отложил карточки и стал раскладывать по папкам уже записанные ордера. Вахрамеева с шумом открыла дверь и, прошлепав к бухгалтерскому столу, подала Андрею Михайловичу газету.
– Что новенького, – с фамильярной почтительностью спросил Паша и. хихикнув добавил, – о Локшине не пишут?
Андрей Михайлович внимательно прочел объявления. пробежал бюллетень погоды и перевернув страницу, удивленно откинулся на кресло:
– Паша, – почти взволнованно сказал он, – а ведь и правда пишут.
– О чем?
– О Локшине пишут…
Локшин со злобой отбросил папку с документами.
– Неужели вам не надоело. Работать мешаете…
– Честное слово пишут, – серьезно ответил бухгалтер, – вот глядите.
– «В числе выступавших, – вслух прочел он, – следует отметить некоего Локшина». – Что? Видите?
Бухгалтер сделал укоризненный жест в сторону Паши.
– «Он предложил очень своеобразный, хотя и невыполнимый проект. Сущность проекта – полное уничтожение ночи».
– Финтифлюкация, – горестным тоном вставил Паша, и его лысая голова недоуменно поникла.
– Слушайте, – продолжал бухгалтер. – «уничтожение ночи и непрерывная работа всего промышленного и государственного аппарата. Нельзя не сознаться, что при всей путанице проекта в нем есть несомненное зерно истины…»
– Зерно истины, – многозначительно повторил бухгалтер.
– Разрешите мне, – взволнованно сказал Локшин.
Бухгалтер услужливо протянул ему газету. Влажная от краски она трепетала, в пальцах Локшина, и ему казалось, что от нескольких набранных сбитым петитом строк, затерявшихся между объявлением мюзик-холла и письмом в редакцию исходит теплая волна бодрости, подъёма и уверенности в себе.
Глава пятая
Большая Дмитровка, 20
Локшин нерешительно прикоснулся к звонку.
– Может быть уйти?
Он отошел от двери. Лестницы глубоким узким колодцем проваливались в темноту. За дверью – грузные, уверенные шаги.
– Нет, уже поздно.
Дверь распахнулась.
– Входите, входите… Что же вы…
В одной руке Сибиряков держал чайник, в другой бутылочку с бензином.
– Раздевайтесь где-нибудь здесь и вешайте пальто.
На голых стенах прихожей ничто не напоминало о вешалках.
– Кладите вот сюда на чемодан. Пройдите в комнату… Впрочем, нет, оставайтесь здесь, – мне нужно, вы извините, воду вскипятить. А пока потолкуем.
В прихожей на ломберном столике рядом с мутным закопченным зеркалом, сапожной щеткой и сильно заношенной заграничной шляпой умещался примус. Сибиряков осторожно налил бензину, зажег спичку.
– Рассказывайте, рассказывайте… Да вы садитесь, вон там в углу табуретка.
Сибиряков бросил примус и пошел за табуреткой.
– Бензин выгорел, – не выдержал Локшин.
– Вечно я забываю.
Сибиряков снова зажег бензин и продолжал:
– Удивительное дело, до чего мозгов у людей не хватает, а еще диспут устраивают. Взять хоть бы этого, что после вас говорил, Миловидов…
– Я его совсем не знаю…
– Узнаете…
Сибиряков презрительно махнул рукой.
– Профработник один. В московской областном совете работает. Он у них там в роде скептика, и притом бывший меньшевик…
При слове «меньшевик» лицо Сибирякова выразило явное недовольство, – Но, – неожиданно заключил он, – мне этот Миловидов признаться, правится. Дурак, а в общем неглупый парень. Потешно на него посмотреть. Я и на сегодня его пригласил, – пусть поязвит, а мы…
Он остановился, энергично накачал примус.
– Горит, гадина. Рассказывайте, рассказывайте, продолжал он, ставя на примус довольно таки помятый и законченный чайник, – ведь это очень интересно. Как это вы называете – деефикация?
– Диефикация, – осторожно поправил Локшин.
– Я зна-аю… От корня – деять. Значит – действовать.
– Диес – день. – вторично поправил Локшин.
– Зна-аю. А по-моему все-таки лучше – убедительнее. Впрочем, о названии мы спорить не будем. Главное, идея здоровая. Я сам признаться, не раз об этом задумывался. А вы не смущайтесь что смеются. – всегда так. Вот у меня приятель один был – занятный такой мужик, тоже все изобретал, двенадцать лет мучился, а теперь..
Что сталось с занятным мужиком Сибиряков не успел сказать. Со свистом, фырканьем и брюзжаньем закипел чайник Сибиряков достал из корзинки яйца, опустил их в кипящую воду и прихлопнул крышечку.
– Говорите, говорите, я вас слушаю…
– Поверите ли Константин Степанович, – начал было Локшин, – я…
– Да ничего, ничего обойдется, – перебил его Сибиряков, – вот увидите. Я сегодня разную публику пригласил. У меня даже академик одни будет. Мировая величина. О Загородном слышали?
Локшин хотел сказать, что знает о Загородном, но Сибиряков не слушал: видимо, его вовсе не интересовали ответы собеседника.
– А теперь можно и в комнату, – сказал он, снимая с примуса чайник.
Комната эта, по-видимому, служила Сибирякову кабинетом. Локшин заметил некрашеные полки, никак не вяжущийся с ними массивный, кожаный, с высокой из резного дуба спинкой диван, очень большой письменный стол и на стене японскую винтовку.