Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 47)

Глядеть было неудобно: Семка висел на одной руке, одним глазом заглядывал в зал, другим – не идет ли сторож.

На сцене в этот момент как-раз разыгрывали ту же сцену, которую Семка прослушал в клубе.

И в ту минуту, когда на сцене водворилось полное молчание, из окна в зрительный зал ворвалось крепкое матерное слово. Все обернулись к окну, закричали:

– Держи! Держи! Хулиганы!

Но Семка был далеко. Перескочив через три забора, он очутился в городском саду.

– А, пришел! Явился! – закричали старые Семкины товарищи. – Смотри, смотри – вон девчонка с цветами…

Семка быстро подкатился к девушке и уже помахивал перед глазами товарищей букетом.

– Ишь, цветы-то какие! Ну, да, впрочем, – дрянь!.

Бросил цветы на землю, растоптал и сказал:

– Здесь скучно, – пойдем на улицу дивчат пугать!

Знакомство

Без знакомства, действительно, у нас ничего не добьется. Год – два твое дело будут тянуть. Я если у тебя знакомые имеются или родственники – каждое делишко в два счета можно обварганить.

Было у меня дельце одно: такое дельце – отдай да мало. Шло оно, шло, нормально – а вдруг в одном учреждении – стоп. Затерло.

Прихожу я туда – у одного стола очередь, у другого очередь.

– Здесь, – говорят, – самое волокитное место. Без знакомства ни-ни!

Я что такое знакомство, скажите вы мне, по теперешним временам? Раз плюнуть – вот и познакомился. Гляжу я – а как раз за тем столом, куда мое дело пришло, барышня сидит. Кудряшки, понимаете, локоны, пудра, как полагается – вполне реальный предмет.

Я к тому, я к другому – справочки навел, как зовут, да и подкатился.

– Я! Марья Петровна? Это вы!

Та, понятно, смотрит, не узнает. А я руку ей подаю.

– Здравствуйте, неужто не узнаете?

– Никак не могу, – отвечает, – признать – и тоже руку подает, улыбается. Ведь и ее дело взять – а может, и верно знакомый?

Я ей дальше турусы развожу:

– Приехал, говорю, из провинции, к Антону Иванычу… Не пойдете ли со мной в театр. Я сейчас и билетик принесу.

– Какой это Антон Иваныч?

– И Антона Иваныча забыли! Да он вас вот еще какой знал. Зайди, говорит, к Манечке, нельзя старых друзей забывать.

Антон Иванычем я ее, вижу, сильно пришиб. Небось, думает, какой родственник и, может быть, место приличное занимает, протекцию оказать сможет. Смотрит на меня – а я, известно, человек, как человек, все на своем месте.

– Не помню, говорит, Антон Иваныча – хоть убей. А в театр отчего не пойти. Билетик-то принесите.

Я с ней вечером в театре рядом сижу. А там темнота – хоть глаз выткни, и на полотне всякие графы с графинями целуются и таково-то сладко.

– Марья Петровна, говорю, я хоть и не граф, а вы для меня лучше всех маркиз, как бы я с вами сладко целовался.

А она тает в темноте, а попалась, вижу, опасливая:

– Понимаю, – говорит, – что вы для интересу канитель разводите, чтобы я в чем вашему делу помогла.

– Что вы, говорю, неужели я такой. я в вас с детства, можно сказать, влюбленный.

Промотался с ней до ночи, ужином угощал, а на утро иду в учреждение.

– Здравствуйте, Маруся, – а сам к делу веду – Кто этот секретарь, такой симпатичный? Познакомьте.

Барышня свою линию понимает:

– Вижу, говорит, что вы с задним намерением ко мне подходите.

Не знакомит. А с ней о деле говорить неудобно.

Две недели мотался – в театр водил, конфект покупал, на духи потратился. А она все непреклонная.

– Знаю, говорит, чего вам от нашего брата, женщины, требуется… Свое дело сделаете, бумажку от учреждения получите – и поминай вас, как звали. Довольно, говорит, я намучилась, без загса вам в деле не помогу.

– Я, говорю, от загса не откажусь. Уж очень я в вас влюбленный.

– Так поговорите с папашей.

Вот ведь на какую нарвался! Тут уж я и, правда, убежать бы рад – а папаша как-будто того и ждал – появляется собственной персоной. И уж действительно – папаша. Плечи в сажень, одной рукой небось десять пудов выживает.

– Знаешь, говорит, кого ты берешь? Вот она в каком учреждении служит! Два этажа, одних столов штук пятьдесят, не считая что стульев. Входящих бумаг десять тысяч за месяц.

– Мне, говорю, не со столами и бумагами жить, да и столы, по правде сказать, не ее, а казенные!

– Знаем, говорит, что казенные. – Только ведь из хозоргана невеста – ты вот что понимай! Тут настоящие дела обделываются.

– А ее сократят, – говорю.

– Эка сказал – сократят! Да у нее дядька заведующий. Клади на ее имя в банк тысячу рублей – а то неравно сбежишь – ищи там с тебя – да и записывайся с богом. А об деле не грусти – устроит.

Поторговались – поторговались – поладили на пятистах. Записались в загсе утречком – и как вышли из милиции, я ей и говорю:

– Вот что, Маруся, теперь ты мне жена и, значит, в роде как родственница. Можешь ты мне мое дело толкнуть – в вашем столе лежит.

– Отчего же – веселая такая сделалась – теперь это можно.

Разыскала мое дело в столе, побежала к заведующему. Минуты не прошло:

– Идите за тот стол, вам бумагу дадут.

Вот что значит знакомство!

Только одна неловкость: на кой мне шут теперь эта самая Марья Петровна в виде жены?

Лишний груз для делового человека. Как бы, думаю, от нее отвязаться? Пятьсот рублей ладно уж – на то шел, пусть пропадают. А что если она женские сцены представлять будет? Папашу потребует?

Подхожу к ней – бумажку показываю.

– Спасибо, говорю, получил. До свиданья…

– Что ж, говорит, ты уж уходишь? Подожди. Ну, думаю, сцены пойдут. Ну, думаю, папаша окажется..

– Оставляешь меня в замужнем положении и айда?..

Я даже побледнел весь – ишь ты, как она вдруг угадала. А что как при людях да в волосы вцепится? А она мне:

– Развестись нужно – вот как порядочные люди поступают. Иначе ты мне все дело испортишь.

Вижу – а у ее стола опять какой-то типик вертится, вроде меня.

– Марья Петровна, да неужто это вы? Вертись, думаю, вертись, голубчик, а я до своего довертелся.

Сатирический журнал

В клубе одного из учреждений задумали выпустить взамен обычной стенной газеты сатирический журнал.