Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 41)
– Ничего, попался изрядный. – отвечает крестьянин.
– Сволочи! – ругается Полушкин и идет домой.
Дома он перебирает в памяти все случаи, происшедшие на неделе, и отчаянно грызет и без того изгрызанный карандаш:
«У Феклы теленок мертвый родился. У Аникея собака издохла. Милицейский вчера пьяный был. Председатель».
«Нет, все неважно!.. Подавай важнее!.. А где взять?»
– Вань, а Вань, – кричит с улицы матка, – в кооперативе.
– Ага! Растрата! – радуется Полушкин и спешно строчит: «Растратчиков – вон из кооперации! В нашем кооперативе есть такой фрукт Авдеев Илья, очень оборотистый, что все село вокруг пальца обернул, обещав золотые горы, и вот вместо того…»
– Вань! Оглох, что ли? Иди скорей, в кооперативе сукно получили! Возьми, коль хошь, на штаны, а то все разберут.
Ваня не радуется и новым штанам. Он комкает бумагу с начатой заметкой:
– Даже растратить не могут!..
«Ну и проклятая дыра, – думает он по дороге в кооператив, – хоть бы проворовался кто. Хоть бы взяточника в председатели выбрали. Ведь бывает же в других местах. А у нас что? Праздник был, и никого не зарезали!..»
И посылает, неизвестно, по чьему адресу, короткое:
– Сволочи!
Несознательность
Много еще в нас осталось этой самой несознательности. Нашего брата, рабочего, взять – и то: который понимает, что к чему, а которому кол на голове теши, а он ничего не поймет и все на своем упирается. Культурная работа, например, – уж на что полезное дело. Серьезное дело, я бы сказал. Люди, небось, не для смеху бьются. Люди, можно сказать, ночей не спят, что бы такое нашему брату, рабочему, покультурнее преподнести.
И я это вполне понимаю. Я прихожу в клуб – знаю, что от меня требуется. Сяду на свое место и сижу тихонечко. Тут мне и доклад прочтут, тут мне и волшебные фонари, а то даже что-нибудь революционное споет кто, либо расскажет что-нибудь этакое просветительное.
Я понимаю, что это надо, – и слушаю. Скушно иной раз, а виду не подаешь. Если даже и зевнуть захочется, и то осторожненько отвернешься, чтобы оратор не заметил. Надо же в соображенье взять, что люди тебя же самого, и бесплатно вдобавок, культурностью просвещают.
А многие этого в ум взять никак не могут. Мой же приятель Гребешков, – уж, кажется, вместе в одном цехе работаем, – а в нем совсем этого сознания нет.
Сидим как-то раз вместе с ним в клубе, – вечер-то выдался хороший, – не какое-нибудь там международное положение, а настоящий вечер, живой. Заведующий клубом так объяснил:
– Сегодня, – говорит, – вечер вопросов и ответов – задавайте, у кого есть какой вопрос, а вот этот товарищ ответит.
И на товарища показал. Инструктор какой-то. Голова, видно, не нашему брату чета, раз за такое берется. Нам бы молчать, ждать, что умные люди скажут, а Гребешков тут как тут:
– Всякие вопросы задавать можно?
– Какие угодно!
И инструктор тоже:
– На все вопросы ответить могу!
Гребешков садится и меня в бок:
– Я его сейчас посажу. Я ему, говорит, такой вопрос задам, – не ответит!
– Брось, – говорю, – твое ли дело! Слушай, сиди, коли пришел.
И правильно я сказал: не дали ему первому вопрос задать.
У оратора уже на столе три записки. Умные, видать, люди подсунули. С международным интересом записочки:
– Кто, по вашему, победит в Китае, – народная армия, или генерал Тьфун-Чунь-Жбан, или как там еще, – забыл фамилию-то.
– Какое очередное предательство замышляет Макдональд, и отчего это во вред рабочему классу в общем и целом?
– Сколько верст от земли до луны, и есть ли еще рабочий класс на других планетах, и отчего это полезно во всесоюзном масштабе?
Умные люди писали, мне бы таких вопросов ни в жизнь не выдумать. Как, думаю, оратор выпутается?
А ему хоть бы что! Он как почал жарить – без всяких записок, что-те по книге. Особенно насчет других планет – прямо, будто, побывал там.
Я Гребешкову шепчу:
– Этого не подковырнешь. Все знает!
А тот не отстает:
– Подковырну!
И опять за разговором вопроса не задал. Другие перебили.
– Как, – спрашивают, – наша промышленность сильно разовьется в текущем году, и отчего это полезно рабочему классу?
Оратор опять без запинки.
Баба какая-то из задов кричит:
– А что такое половой вопрос, и отчего он полезен рабочему классу?
Оратор опять, как по книге.
Тут Гребешков встает, даже оратору кончить не дал.
– А отчего это, – спрашивает, – у нас во всем городе мыла нет, что очень вредно рабочему классу?
Я его за полу тяну:
– Не суйся! Люди серьезные вопросы задают, а ты с пустяками!
Ну, думаю, и обрежет же его оратор. Уж и подкузьмит! И самому интересно, отчего ж это, действительно, мыла нет? Сижу. Жду.
А оратор словно бы воды в рот набрал. Молчит. Сконфузился будто.
– Не знаю, – говорит. – Не могу сказать. Кризис, видно. Кооперация, наверно… Не знаю, – говорит.
Гребешков ему с места кричит:
– То-то же!
И тут многие свою несознательность показали. Один кричит:
– Почему у нас в цехах плату задерживают?
– Почему, – кричат, – у нас во дворе хорошие машины ржавеют?
Чуть было весь вечер не сорвали. Оратор даже совсем голос потерял, не знает, что и сказать. Спасибо, председатель месткома выручил:
– Товарищи, – говорит, – у нас культурная работа ведется, а вы с ехидными вопросами!
И Гребешкову:
– Вы, – говорит, – товарищ, если вам не нравится, можете совсем уйти! Работу мы вам срывать не позволим! У нас, – говорит, – серьезное дело, а вы с пустяками.
Выручил все-таки.
А Гребешков встал и ушел. И правильно сделал. Люди, можно сказать, заботятся нас в культуру ввести, а он им – палку в колеса! Для чего это?
Много еще в нашем рабочем классе осталось несознательности!
Щетка