Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 40)

Мелочи

Я вполне понимаю, что у нас, можно сказать, великие дела делаются, что мы, собственно говоря, миру пример показываем, что масштаб у нас в своем роде международный, я против этого, понимаете ли, и не возражаю. Я только маленькое к порядку замечание сделать хочу, что иногда и на мелочи внимание обратить не мешает.

Забывать, понимаете ли, про мелочи не надо, вот что.

А у нас это не всегда учитывается.

Я, например, спорить никогда не буду, что борьба с волокитой и бюрократизмом, в общем и целом, огромное дело. Что нам, понимаете ли, с этим злом не мешает, отчасти, покончить. Я понимаю, что об этом можно доклад на собрании поставить и ораторам, понимаете ли, высказаться, что каждый из них об этом в своем роде думает. Я даже приветствую, что надо в канцелярию своего человека поставить, в известной доле от станка, чтобы он борьбу проводил и в общем, и в целом.

Только вот если выборы на самый последний момент откладывают, когда публика, понимаете ли, домой торопится, – это нехорошо. И если предлагают выбрать какого-то там Антропкина потому только, что он, видите ли, первым на глаза докладчику попался, – с этим я тоже отчасти не могу согласиться.

А у нас было так. Я, знаете ли, даже слово взял:

– Позвольте, говорю, товарищи, высказаться. Я, говорю, товарищи, против Антропкина ничего не имею. Потому что я, говорю, товарищи, этого Антропкина и в глаза не видал. Я, говорю, товарищи, и не знаю, что такое этот Антропкин и в общем, и в целом!

Тут меня докладчик, понимаете ли, остановил:

– Мелочь, говорит, товарищ! Кто у нас будет волокитность уничтожать, Сидоров ли, Петров ли – это, говорит, все равно. Ставка, говорит, все одно в среднем размере заработка. Я, говорит, тоже, в известной доле, Антропкина вовсе не знаю, а важно, что он отчасти, говорит, от станка.

Я смолчал. А меня еще другой оратор укорил:

– Есть, говорит, такие люди: в большом деле палку в колеса вставляют. Людям, говорит, надо ужинать идти, а они с мелочами. Стыдно вам!

Я опять смолчал. Мне, понимаете ли, и верно, отчасти стыдно. Выбрали Антропкина поднятием рук, в некоторой доле единогласно. Сидит он в канцелярии и с волокитой в общем и целом борется. Хорошо.

А мне, понимаете ли, как раз удостоверение понадобилось. Дочка у меня, видите ли, умерла. Иду в канцелярию к товарищу Антропкину, говорю:

– Нельзя ли, понимаете, бумажку…

А он, видите ли, руками машет в общем и целом, наподобие мельницы.

– Товарищ, – кричит, – с чем мы боремся? С канцелярщиной, говорит, боремся. Волокиту, говорит, уничтожаем. Бумажки, говорит, сокращаем. Нельзя, говорит.

Я, понимаете ли, рад бы смолчать. Я, понимаете ли, сам против волокиты. Только ведь дочка-то умерла. Хоронить-то ее, в известной степени, надо.

– Это, говорит, мелочь. У нас, говорит, все дела в международном масштабе.

Я и сам, видите ли, понимаю, что мелочь.

– Только как же, говорю, можно живую душу без погребения оставить? Что ж, говорю, мне ее, в общем и целом, собакам выбросить?

А он упирается:

– Я, говорит, из-за вас принцип не нарушу.

А мне без удостоверения нельзя. Я, понимаете ли, в завком иду.

– Мелочь, говорю, понимаете ли, а нельзя.

Антропкина в завком зовут:

– Выдай, говорят. Чего ты артачишься?

А он побледнел, видите ли:

– Что ж, говорит, я не против. Я выдам.

Я ему бумагу, перо, чернильницу подставляю.

– Черкни, говорю, а там, говорю, канцелярия все обмозгует.

Он, понимаете ли, и перо взял, и бумагу к себе придвинул, и, в своем роде, понимаете ли, задумался.

– Товарищ, говорю, я жду!

Он вертится, как мышиный хвост, понимаете ли.

– Так, говорит. Бумажку, говорит. А, может быть, говорит, и без нее обойтись можно? Может быть, говорит, до завтра подождешь, а я ее дома обмозгую?

Тут уж я совсем рассердился.

– Товарищ, говорю, ты палку в колеса вставляешь. Ты, говорю, волокиту разводишь… Ты, говорю, в своем роде бюрократ.

Накричал на него.

Он, видите ли, даже на стуле заерзал. Он видите ли, даже покраснел, словно бы.

– Вы, говорит, товарищ, не злитесь. Только я не могу вам бумажку написать. Никак, говорит, не могу. Политграмоту, говорит, я в общем и целом прошел, а до простой грамоты, говорит, пока не добрался. Некогда, говорит, было. Так что я, говорит, в общем и целом, писать совсем не умею.

Что ж тут поделаешь? Ошибочка, понимаете ли. На ошибках мы только и учимся. Мелочь – я соглашаюсь.

Только вот что скажу: не хорошо, все-таки. Не ловко отчасти. Внимание, иной раз, и на мелочи обращать не мешает!

Несчастье «селькора» Полушкина

Селькор Ваня Полушкин, пишущий в местной газете за подписью «Зоркий глаз», сегодня расстроен: на-днях послал он в газету две заметки: одну под названием «Председатель – друг богатеев», о том, что предсельсовета был на крестинах у местного кулака и напился пьяным, и другую под заголовком «Скоро ли рассеется религиозный дурман» – о заведующем кооперативной лавкой, который женился на дочери попа, хотя и по советскому обряду. На обе заметки в почтовом ящике газеты был ответ: «Зоркому глазу: Не пойдет. Пишите о более важных фактах».

– А где их возьмешь, важные-то факты? – сердито размышлял Полушкин.

И верно: в последнее время в селе Первачи, в котором проживает селькор Полушкин, затишье. Председатель изредка выпивает, но не до бесчувствия, взяток не берет, особенной волокиты не устраивает. Кооператив торгует через пень-колоду, но об этом Полушкин уже писал, а растрат или каких-либо злоупотреблений давно не было. Хулиганство есть, но тоже неважного качества: пошумят ребята, поскандалят, окно разобьют – и все.

– Поважнее! Из пальца, что ли, высосешь поважнее-то? – сердится Полушкин. – Что случается, о том и пишу…

Он нахлобучивает шапку и выходит из избы. Каждый день он обходит деревню: не случилось ли чего. Крестьяне давно знают о его селькорстве и сами делятся новостями.

– Глаз у меня распух, – сообщает ему соседка, стоящая с полными ведрами у ворот своей избы – Уж так распух, так распух.

Новость эта известна давно всем деревенским бабам.

«Глаз болит, – думает Полушкин. – Ага!»

– К знахарю пойдешь? – спрашивает он. – На том конце Агафошка Кривой здорово лечит!..

Сердце Полушкина радостно прыгает: «Наша темнота и невежество. Еще не понимает темная деревня, что всякие колдуны есть одно обдирательство доверчивой темноты. У нас имеется один такой по прозвищу Агафон Кривой…» – составляет он в уме новую заметку.

Соседка засмеялась:

– Что ты! К Агафошке пойду, когда больница рукой подать?..

Полушкин идет дальше. Изба председателя сельсовета. Семен Шалый, местный пьяница, стоит у ворот председателевой избы и пересчитывает засаленные бумажки.

– Пропиши про нашего председателя, – обращается он к Полушкину.

«Взятка», догадался тот. «Наш председатель сельсовета села Первачи известный любитель выколачивать с бедного народа всякую добровольную мзду. не мешало бы подтянуть.»

– Пропиши, будь друг, – пристает Шалый. Только тут Полушкин замечает, что Шалый пьян. – Запретил председатель, щучий кот, самогонку гнать – нигде не достанешь, боятся! А на горьковку и не хватает.

– Дурак! – выругался про себя разочарованный Полушкин.

«Может быть, изба-читальня на замке? – Не избач, а настоящий ловкач, – складывается в голове у Полушкина – Наш избач больше занимается волокитством с дочерью местного кулака, и когда придешь после трудового дня, то увидишь.»

Но изба-читальня оказалась открытой.

– Ишь ты, чёрт!

Пожилой крестьянин у ворот своей избы пробует новый плуг.

– Что? Небось, плоховат? – спрашивает Полушкин, снова обольщенный сладкой надеждой – «Лицом к деревне. Скоро ли наши заводы научатся выполнять этот лозунг».