Михаил Козырев – Чорт в Ошпыркове (сборник) (страница 30)

– С чем пожаловал? – спросил Трифон.

– Письмишко вам, – ответил тот. – Передал мне его гашинский Сидор. От холмовского парня получил – тому будто бы какой-то мальчишка передал… Мальчишка-то в волости сторожем служил, домой шел да заодно и письмишко захватил: волостному секретарю кто-то на дороге дал… Тебе письмо-то… Трифону Макарову…

Трифон взял замасленное, обтрепанное письмо.

– От кого? – забеспокоилась Марфа…

– Стой!.. Сейчас прочитаю… «Здравствуй, дорогой дядя»… От Ваньки письмо. Что он там запропастился?..

– От Вани? Читай скорей!

«Есть ты самая последняя сволочь, и я бы сейчас твою похабную образину разбил, коли можно по телеграфу… – продолжал читать Трифон, – и плюю на тебя заочно»…

– Что?! – наконец, сообразил он. – Мы к нему всей душой, а он нам такую пакость подстраивает. Паскудный щенок! Сволочь последняя…

– Да он ли пишет-то? – спросила Марфа.

– А кто ж как не он! Иван Плетухин. Вот его поганая подпись! Жалей после этого сироту – деньги на пиджак давай…

– Непутевый, непутевый и есть!..

– Пьяница… Так и знай, Марфа, ты его теперь к дому за версту не подпущай. Убью проклятого!

Через три дня Иван Плетухин ехал обратно в город, оборванный, избитый, голодный.

– Не поймешь этих деревенских, – объяснял он случайному соседу. – Вот хоть взять – мой дядя родной, Трифон Макарыч. Приезжаю к нему – и то, и се, уж он меня в дом принять собирался, в город за пиджаком послал… а вернулся – он на меня с кулаками!.. И с чего? Так и не объяснил!.. Дикости много, темноты, – а ты еще говоришь: смычка!

Опровержение

Уважаемый товарищ редакция!

Прошу напечатать в вашем журнале следующее мое письмо, как пострадавшего через клевету честного работника, семь лет стоявшего на страже революции в смысле мастера фабрики бывшей Голопузов и Сын. И вот из чего убедился я в этом, читая номер тридцать пятый вашего журнала под фамилией Шило, который пишет обо мне разные злоупотребления, а это есть с начала и до конца клевета при исполнении служебных обязанностей!

Вот что пишет этот ваш Шило в уважаемом вами журнале: будто я проснулся в двенадцать (когда я позже шести не встаю) и у меня будто бы со вчерашней попойки в трактире «Свобода» (и трактира такого в нашем городе нет!) по случаю свадьбы моего племянника (вспомнили! – уж два года прошло, как племянник женился!) с похмелья болела голова (это, я скажу, опять клевета, у меня с похмелья голова не болит, хоть бы я четвертную выпил, а я к тому же совсем не пью). И еще говорится, что я пришел на завод сердитый (а что же мне добреньким быть с этаким народом, когда голова болит?) и ругался по-матерному в присутствии девушки-подростка (не на Маньку ли Худекову намекает, когда она дома и не такие слова слышит?) и будто бы на вопрос рабочего Петрова ответил зуботычиной, когда такого Петрова у нас и в помине нет. И будто бы оторвал рабочего от дела (тоже называется дело, когда он в уборной курил!) и послал его за самогонкой к самогонщице Акулине (и опять ваш Шило врет: Акулины у нас и в помине не было, а есть Авдотья!) и будто бы пил в мастерской (а где же мне пить? за забором что ли?) и так допился, что на ногах не стоял (уж кто крепко на ногах стоит, так это я!), и потом будто бы спустился с лестницы (с какой лестницы?) в упаковочную и облапил, работницу Иванову, когда в упаковочной никакой Ивановой нет, а Иванова есть в конторе и ее я не лапил, и будто сказал: «Милая, будем жить душа в душу!» – а она вырвалась и убежала, а я ее будто бы вдогонку матюгнул и свалился на пол. (когда это я на пол валился? А?!). И будто бы директора я умаслил, и все мне сошло с рук (зачем мне директора маслить, когда он и так – мой двоюродный дядя?) и я по-прежнему работаю (а что ж мне, без дела сидеть и письмо писать, как этот ваш Шило?), несмотря на ненависть рабочей массы (ишь ведь что!).

Товарищ редакция, это недопустимо, чтобы на восьмой год революции такая клевета на честного человека, когда у меня знакомства есть и зять в народном суде секретарем, так что могу всякого привлечь и ему не поздоровится, тем более вашему Шилу. Сообщите мне его фамилию, может, из наших кто, откуда ж он тогда узнал мои семейные дела, если не видел? И я с ним разделаюсь по-своему, а равно и с редакцией вашего журнала, если не напечатаете настоящее опровержение.

И в окончании всего спрашивается, почему этот ваш Шило в несоответствующей действительности заметке все говорит, что это (со мною-то!) произошло в городе Шуе, если я никогда в Шуе не был, а живу в Загребянске, и он (вот она клевета!) называет меня все время Алексей Петрович, когда я совсем Трофим Иваныч, и даже фамилию переврал на Пузырева, когда я вовсе не Пузырев, а Мешалкин! Отчего же такое надругательство над светлой личностью, вдобавок не имеющее никаких оснований?

С уважением к вашему журналу

мастер Трофим Мешалкин.

Гор. Загребянск, Свиной переулок, дом Игнатова.

Свидетель

– Так вы спрашиваете, видел ли я октябрьскую революцию? Участвовал! Мало теперь нас осталось, свидетелей великих событий, которые потрясли мир, да…

Рассказчик вздохнул, погладил длинную седую бороду и продолжал:

– Как сейчас вижу: хмурый такой день, морозный. Выхожу это я утром из дома в департамент – я в департаменте чрезвычайных растрат служил, – улица понимаете ли пустая, и вот навстречу мне Иван Евстигнеич, царство ему небесное, из-за пустяков, можно сказать, погиб…

– Он тоже в революции участвовал?

– Ну да… В деле сорока семи попался – из-за подрядов каких-то – и погиб… Ну вот этот самый Иван Евстигнеич и говорит: «В нашей лавке по пяти фунтов белой муки выдают – только что получено!» – «Да неужели?» – «Идемте скорее, не то опоздаем!» Ну мы и пошли… Приходим в департамент, спускаемся в подвал – у нас лавочка в подвале помещалась, – заперто! Мы с Иван Евстигнеичем на дыбы: почему заперто?

– О революции-то, дедушка, расскажи!..

– Да я о революции и рассказываю – погодите! Стоим это мы у двери, – дожидаемся, – приходит кассир. Старый у нас был кассир – борода-то, небось, в два раза длиннее моей. «Чего, говорит, вы ждете?» – «Муку получать»… Встал и он… Экспедитор приходит – тоже спрашивает, – и этот встал… Секретарь пришел…

– А революция-то, дедушка?

– Погоди! Стоим это мы все – и вот приходит наш приказчик Семен Ильич, приходит это он, усы подвинчивает, смотрит на нас – а нас собралась целая очередь, – да и говорит: «Не будет сегодня муки – с вокзала вагон не отпускают»… Мы конечно кричать – почему объявления не вывесили. «Да разве, говорит, можно было предполагать»… Так покричали-покричали…

– Ну и что же?

– Да ничего, покричали-покричали – и пошли домой…

Рассказчик замолк и довольным взглядом обвел слушателей. Слушатели недоумевали:

– А революция-то?

– О чем же я вам рассказывал? На другое утро покупаю газету – на первой же странице – переворот! Тут мы только и сообразили, почему с мукой такая катавасия вышла…

«Нота»

Ты спрашиваешь про ноту? Как же, как же, помним! Рассказать? Отчего же и не рассказать, – пусть в газету пропишут. Можно сказать – целый фронт одной своей силой отбили, вот что. Как случилось? Да очень просто: как идешь по улице, а тебе на голову – трах! Так же и нота эта самая… Мы, правда, и допрежь про нее слыхали, английская там нота, американская нота, – да товарищ Чичерин, спасибо, один выручал, а на этот раз сплоховал, ну, и заварилась у нас каша… Еще в ту ночь мне дохлая крыса снилась, думаю – к чему бы? Являюсь я в мастерскую, а там на самом на видном месте: «НОТ. Не ешь, не пей, не кури!»… Я к Семену, – он в то время рядом со мной работал.

– Каково? – спрашиваю.

– Ничего, – говорит, а у самого голос дрожит.

И все как будто пришибленные. Собрались в уголок, толкуем, новый, дескать, Керзон в Англии объявился и выдумал такую штуку на погибель рабочему человеку! Ах, в рот те заклепка! Ничего, говорю, осилим!

Так стоим, на эту самую ноту любуемся, покуриваем, а тут откуда-то взялись два человечка, – встали в сторону и на часы смотрят.

Семен подмигнул:

– Это еще что за шкеты?

Расспросить как следует не успели – мастер пришел:

– Так вас и этак, говорит, не видите – у нас нота, а вы золотое время прогуливаете! Марш к станкам!

Тут из наших кое-кто ругнулся про себя, как полагается, и на место. Машины смазали и тихонечко за работу. Да какая в этакое время работа? Нет-нет да посмотришь, что там эти человечки делают. А они из уголочка выбрались, да и давай промеж народом ходить, у каждого в руках часы громаднющие, – и вот ведь ты скажи – привязались они к Семену. Он свою работу сполняет, а они смотрят, да на часы, да записывать. Семен инструмент отложил, новый взял, – они опять в книжечку что-то чиркнули. Плюнул Семен на сторону, выругался, а они – на часы, да в книжечку. Тогда Семен рассердился, станок остановил, сел на тубаретку и начал цыгарку свертывать. Вертит, а у самого руки дрожат, никак свернуть не может. А они стоят позади него, что-то промеж себя шепчутся, да на часы, да в книжечку. Семен спичку зажег – они опять в книжечку. Мы работать – не работаем, стоим-смотрим, что дальше будет. Семен инструмент ищет в ящике – никак найти не может, а они все говорят что-то и записывают. Тут я свой станок остановил, подошел к Семену: «Чего, говорю, ты ищешь-то, дай я пособлю»… Гляжу, а на нем и лица нет – бледный, как полотно.