Михаил Кожемякин – Игры Фортуны (страница 39)
Регент первым нарушил молчание.
— Я ваш друг принцесса, давний друг, — заметил он. — Вспомните, сколько раз я спасал вас от гнева покойной государыни!
— Верно говоришь, — подтвердила цесаревна. — Однако и на пути в монастырь меня бы отбила гвардия, и тебе это было ведомо. Защищая меня, ты тетку на самом деле от конфузии спасал, так что не лукавь… Бироша!
— Ныне вы так смелы, принцесса, — усмехнулся Бирон. — А при покойной государыне…
— И при покойной государыне я не трепетала! Я сумела бы всем показать, что достойна памяти батюшки! И, порукою мне его светлая память, еще сумею сие доказать и друзьям своим, и недругам!
Цесаревна говорила смело и гордо, но Бирон лучше других знал, что при Анне Иоанновне она не осмелилась бы произнести это вслух. Понимает, рыжая чертовка, что ее время пришло! Или приходит…
«Рано радуешься, красавица, — подумал Бирон, — Мой брат Густав командовал гвардейским отрядом при Очакове и Синковцах, так что и у меня найдутся верные штыки в гвардии».
— Я предлагаю вам союз, принцесса, наступательный и оборонительный! Руку моего старшего сына Питера и помощь нашей семьи… Помощь и деньги!
— За деньги спасибо, они никогда не бывают излишними! — усмехнулась цесаревна. — А что касаемо помощи… Тут я подумаю… Да и какая из меня невеста твоему Питеру! Он, конечно, приятный кавалер, отменно танцует, всегда весел и приветлив… Однако будь милосерден, Бироша, дай же юноше вдоволь нагуляться, не обременяй его раньше срока ярмом Гименеевым! Да и прошло время, когда я в невестах-то ходила. Уж скоро тридцать…
«Ты и в сорок будешь красавицей!», — подумал Бирон. Он откровенно любовался Елизаветой: голубые глаза, пожар рыжих волос, чувственные губы… . И эти плечи, эти восхитительные округлые плечи! А если спустить взор ниже — он так и нырнет, словно ловец жемчуга в волны, в эту глубокую знойную ложбинку на высокой груди! Хороша бубновая дама!
— Мой Питер сочтет за великую честь ваше согласие, принцесса. А если у него еще ветер в башке гуляет, как говорите вы, русские, то я прикажу тащить негодника к алтарю в кандалах и под конвоем, если потребуется. А венец приколочу ему к темени гвоздем, чтоб лучше держался! Так что не извольте беспокоиться! Подумайте. Я не тороплю вас… А там, кто знает… Какая из вас выйдет императрица! Красота и величие! И Питер рядом с вами…
— Императрица? — удивилась Елизавета, но это удивление было наигранным. — А как же маленький император Иоанн Антонович?
— Кому нужен сей ребенок, если есть вы?
— Все присягали ему на верность. Все мы.
— Присяга императору? В нее давно никто не верит в России. Столько раз ее нарушали! С легкостью целовали крест на верность, а после…
— И что же ты сделаешь с маленьким императором и его родителями в случае успеха сей диспозиции? — спросила Елизавета, рассеянно водившая столовым ножом по столу.
— Отправлю в Брауншвейг, где им самое место. Другое дело — вы. Вы и Питер… Я бы и сам предложил вам руку, принцесса. Но я женат… К моему глубочайшему сожалению.
— Складно поешь, Бироша, за это тебя бабы и любят! — Елизавета фамильярно стукнула Бирона серебряной ложкой по кончику носа. — Я только одного не уразумела. Кем же ты намерен быть при мне и своем сыне? Первым министром?
— Может быть и так, принцесса, — Бирон явно не собирался сообщать Елизавете больше, чем уже было сказано. — Прошу вас обдумать мои слова! Помощь семьи Биронов немало значит в наше время.
— Так и быть, я подумаю, — Елизавета встала из-за стола, как будто намеревалась показать правителю Российской империи, что аудиенция окончена. Да, эта красавица слишком много себе позволяла!
Бирон с напряженной галантностью расшаркался перед Елизаветой и направился к выходу. Тем не менее, она соблаговолила подняться вслед за ним и проводила до кареты.
— Умен ты, Бироша, а все равно дурак, — сказала Елизавета напоследок. — Потому прими от меня один совет. Почаще меняй опочивальни, дважды в одних покоях не спи! В наше время слишком опасно спать на одном и том же месте. А еще лучше — преврати ночь в день, а день в ночь!
Она со смехом, явно наигранным, протянула регенту руку для поцелуя. Бирон, вместо поцелуя, сжал нежную ручку цесаревны в своих ладонях.
— Благодарю за совет, принцесса! Но чего же мне опасаться? Войска в руках моей семьи. Брат Густав подполковник лейб-гвардии Измайловского полка и генерал-аншеф. Да и Питер — конногвардеец, бравый смельчак, хоть и молод… Или вы поднимете против меня ваших преображенцев?
— Противу тебя, Бирошка, и дворни моей не подниму, незачем мне, — высокомерно сказала Елизавета и вырвала руку из прижимистой Бироновой длани. — Но есть еще Миних, а его ценят в войсках… И не полагайся на родню свою, они здесь чужаки, за ними никто не пойдет. Многие еще помнят казнь Волынского на Сытном рынке, как язык ему урезали да по частям тупым топором рубили! Твоих это рук дело, Бирон. Твою семью очень не любят, чтобы не сказать большего.
— Не я придумал для Волынского столь суровую казнь. — попытался оправдаться Бирон. — Это все варварские фантазии покойной государыни. Я бы удовольствовался его отстранением от дел. Но покойная Анна Иоанновна… Она любила бессмысленную жестокость.
— Люта была покойница, не к ночи будь помянута! — легко согласилась Елизавета. — Но о мертвых или хорошо, или ничего. В России, Бироша мой болезный, во всем винят не государей, а их приближенных. К тому же, ты — немец, лютеранин, а для наших сиволапых это все одно что колдун. Лютые пытки и казни припишут тебе за одно сие.
— Кто станет считаться с мнением черни?
— Это не чернь. Это народ. Русский народ. — убежденно сказала Елизавета. — И хоть я иноземка по матери, но хочу быть более русской, чем сами русские. Иначе — невозможно выжить и править в России. Подумай о моих словах на досуге… Коли только будет у тебя досуг!
Бирон покидал Смольный Дом в недоумении и замешательстве. Смутное подозрение как змея шевелилось в его душе. Он догадывался, что Елизавета переиграет всех: и его, и Миниха, и Анну Леопольдовну. И, может быть, это случится очень скоро. Слишком умна, проницательна, хитра и азартна эта бубновая дама! Но регент не привык отступать: или все, или ничего! Он рассчитывал получить все, даже если это обернется ничем.
Елизавета же, как только уехал Бирон, вызвала к себе Жана-Рене Лестока, личного лекаря и главного советника. Впрочем, «вызвала» — слишком внушительное слово для тесного Смольного дома, где все жили друг у друга на виду, — и цесаревна, и ее маленький двор. Елизавета знала наверняка, что все время ее разговора с регентом Лесток был где-то рядом: может быть, даже подслушивал под дверями. Пришел лекарь даже слишком быстро. Что называется — по вызову явился…
— Что ты думаешь о сем визите, Иван Иванович? — спросила цесаревна.
— Регент явился к вам на поклон, — лукаво улыбаясь, ответил лекарь. — Он боится и вас, и Миниха — и сам не знает, кого больше. Ваш час настал, Елисавет Петровна! Вы очень скоро займете престол своего отца, особенно если не будете столь часто отягчать желудок чревоугодием и примете слабительный отвар сенны!
— Утомил ты со своей сенной… Но есть маленький император, — задумчиво протянула Елизавета. — Перешагнуть через младенца? Сие грешно и по божеским, и по людским законам!
— Сделайте его своим наследником — чего проще?! И совесть не будет мучить. А коли будет, цесаревна, я пропишу вам отменный клистир — и вас послабит!
— Себе клистир вставь… Моим наследником может быть только Карл Петер Ульрих Гольштинский, сын моей сестры Анны… Сам знаешь, его портрет висит у меня в кабинете!
— Тогда отправьте Иоанна Антоновича и его родителей за границу, что может быть легче? Но об этом еще рано думать… Пока вы еще не заняли трон своего отца!
— Я подожду пока пауки съедят друг друга. Пусть Миних свергнет Бирона, а после…
— А после? — в тон ей хитровато спросил Лесток.
— Мы свергнем Миниха. Анна Леопольдовна и ее младенец — не помеха. Главное — убрать Бирона и Миниха. Пусть пауки съедят друг друга…
— Вы — подлинная императрица России! Вы — и никто другой, моя государыня! Желаете, я сварю вам по этому поводу отменный печеночный декокт? Меня он всегда спасает после этих варварских яств!
И французский лекарь, поморщившись, проглотил рюмку водки и заел морковным пирогом. Потом подумал, и выпил еще одну рюмку, но закусывать более не стал. Как говорится, «живя в Риме, учишься быть римлянином». Русские обыгрывают эту древнюю поговорку со свойственным им грубым красноречием: с волками жить — по-волчьи выть! И морковному пирогу обрадуешься! Тут Лесток выпил третью рюмку и потянулся налить четвертую, но цесаревна выгнала его вон.
Часть пятая
Сотрясение престола
Глава 1
Ночь гвардии
Ночь с 8-го на 9-е ноября года от Рождества Христова 1740-го выдалась холодная, на улицах уже лежал снег, а с Невы дул пронизывающий ветер. В кордегардии Зимнего дворца, где засели посвященные в замыслы генерал-фельдмаршала Миниха офицеры, чтобы держать окончательный совет перед выступлением, было, конечно, теплее, чем на улице, но все равно не жарко. Дрова были дороги, казна — считана, деньги — раскрадены, и потому топилось караульное помещение крайне скупо. Офицеры зябко кутались в собственные плащи и форменные епанчи. Чтобы согреться, все курили трубки и прихлебывали из манерок стылую казенную водку. Только что фельдмаршал Миних призвал лейб-гвардию арестовать Эрнста Иоганна Бирона, дабы защитить принцессу Анну и ее венценосного малютку-сына от грубых и жестоких притеснений регента.