Михаил Королюк – Спасти СССР. Адаптация (страница 63)
В третьем ряду кто-то отчетливо хмыкнул.
Я спрыгнул вниз и неторопливо, демонстрируя столь недостающую мне уверенность, прошелся по проходу.
– Сема, – вздернул бровь, – тебе что, действительно нечего сказать? У тебя нет своего героя?
В его глазах что-то мелькнуло.
– Кто? – навис я над ним. – Говори.
– Хара, – словно через силу вытолкнул он.
– Отлично, – кивнул я, принимая. – Будешь Виктором. Как раз и типаж похож. Встань, Хара.
Вытащил его в проход и обошел по кругу, оценивающе разглядывая. Сема смотрел на меня, как на пришельца.
Я остановился напротив и, глядя глаза в глаза, ткнул его пальцем в грудь:
– Ты – Виктор Хара. От других людей ты отличаешься тем, что твои пальцы порой живут своей жизнью, и тогда они извлекают музыку из ветра, девичьих теней и звездного света. И вот палач хунты отрубает тебе кисти.
Я отступил на шаг и помолчал. В зале висела мертвая тишина. Меня не только слушали – меня разглядывали.
– И ты, Виктор, должен выдохнуть ему в лицо свое сокровенное: «И выбор прост – свобода или смерть». Иначе все зря. Все! Ты понял?
Побледневший Сема заторможенно кивнул.
– Запомни, что ты чувствуешь. Запомни, как вызвать это чувство. Это твой якорь. Когда перед тобой встанет серьезный выбор – вспоминай о нем.
Я прошелся взад-вперед, в возбуждении постукивая кулаком по ладони.
– Вот так мы, ребята, и будем делать наше выступление: собирать, как картину из мозаики, по фрагменту. Сначала ищем живые, еще не истоптанные символы, на которые реагируют наши сердца. А уж в каком порядке их уложить и чем соединить – это дело техники. Паша? – наставил на него пальцы пистолетом.
– Сталинград, – выскочило из него. – Брест, Севастополь…
– Хорошо… «Я убит подо Ржевом»… – И тут я споткнулся, вспомнив. Посмотрел поверх его вихров и сказал глуховато: – Хотя нет. Для тебя лучше пойдет «Мне кажется порою, что солдаты…». А форму бойца Красной армии на тебя мы найдем. Только тебе придется подстричься покороче. Ребята, ни у кого на даче «максим» не завалялся?
Этой немудреной шуткой удалось вызвать первые улыбки. Оно и верно, на одном пафосе далеко не уедешь.
– А предварим это девичьим хором. Девоньки, вытянете один куплет из «Ах война, что ты сделала, подлая»?
– Вытянут. – Алена по-хозяйски уверенно посмотрела на подруг. – Только ты зря от «Я убит подо Ржевом» отказываешься. Как раз перекличка получится: наш первый куплет заканчивается словами «…постарайтесь вернуться назад». И тут вы в ответ…
Кто-то из девчонок тихонько ойкнул:
– А может, не надо?
«Ирка, точно Ирка по голосу», – узнал я.
– Надо, – решил, подумав. – Но без Паштета. Он потом прочитает Гамзатова. И от той войны плавно перейдем к сегодняшним реалиям, к антиимпериалистической борьбе. Давайте – оглянулся я, – на что еще мы реагируем? Какие слова нас волнуют? Люди, события? Из относительно недавнего, за пару последних десятилетий? Фактически – за нашу жизнь? Ну?!
– Сандино! – выкрикнул Ара и торопливо поправился: – Сандинисты!
– Залив Свиней, – прилетело со спины.
– Монкада! Сьерра-Маэстра!
– «До свидания, команданте»[10], – отреагировал я, довольно улыбаясь. Сработало! Включились! – Куплет споем на испанском, до «команданте Че Гевара», потом куплет на русском. Так, – пощелкал, довольный, пальцами. – Чили есть, Куба, Никарагуа есть…
– Вьетнам, – негромко подсказала Яся.
– Вьетнам, Вьетнам, – забормотал я, перебирая в уме песни. – О! – Я увидел рыжий костер посреди зала. Американка сидела на самом краешке стула, вся подавшись вперед. – Мэри, вы что пели в шестьдесят восьмом?
Она дернулась, словно ее неожиданно ожгли хлыстом.
– I declare… – начала хрипло. Потом прокашлялась и напела уже нормальным голосом: – I declare war is over[11].
– Слова помните? Напишете?
Она медленно кивнула.
– Спасибо, – улыбнулся я ей с благодарностью и повернулся к своим. Оглядел их по кругу и произнес с укоризной: – Ну что ж вы так, ребята? Никто на вьетнамца не тянет даже в гриме.
Тут меня еще раз осенило.
– О! – Я прищелкнул восторженно пальцами. – Как все удачно складывается-то!
Кузя, сквозь которую я смотрел в этот момент остановившимся взглядом, боязливо отпрянула.
– Вьетнамка на мне, – объявил я решительно. – Усилимся Мелкой. Ну… Томкой из восьмого, отлично подойдет.
«Заодно отвлечется немного», – подумал про себя.
– Она же не из нашего класса! – вскинулась моя Тома.
– Ну и что? – пожал я недоуменно плечами. – Агитбригада от комсомольской организации школы.
Спорили о программе еще минут двадцать. Не все, конечно, включились – шумела лишь треть. Еще треть заинтересованно слушала и поддакивала. Я решил, что и это отличный результат.
Под конец постановили закончить все хоровым исполнением «Атлантов» Городницкого.
– Уф… – выдохнул я, подводя черту. – Ну вот как-то так, ребята. Будем отталкиваться от этого. И все продолжаем дома думать. Да это и вообще полезно.
Блеск в глазах и улыбки были мне наградой.
Я посмотрел в глубь зала.
Одобрительно кивнула мне от двери невесть когда просочившаяся обратно Тыблоко. Старательно протирала очки классная. Озабоченно завертела головой «завуч по внеклассной».
Мэри… А нет Мэри. И когда только улизнула? А я и не заметил.
До падения спутника оставались сначала дни, потом часы, и меня все чаще тянуло пофилософствовать:
«Эффект бабочки или резиновая лента? Мы помещены в мир Брэдбери или Андерсена? Или, что еще хуже для человечества, у нас вариант Азимова? Размажется аппарат над севером Канады или дотянет до Атлантики? А вдруг мое вмешательство изменит траекторию неожиданно сильно? Стоит оператору спутника сориентировать его чуть иначе, и вот он – эффект бабочки в действии! Надеюсь все же, в Париж реактор не попадет, это было бы слишком обидно».
Разошедшееся воображение дразнило:
«Если бы нос у Клеопатры был чуть короче, вся история Земли могла бы быть иной. Будь она удачливее в соблазнении Октавиана, и мы бы, возможно, жили в других странах и говорили на иных языках, ведь Римской империи могло бы не случиться».
Я томился и переживал.
Позавчера в «Правде» между здравицами в честь шестидесятилетия Советской армии и большой статьей к столетию освобождения Болгарии от османского ига втиснулось короткое сообщение ТАСС. В нем в качестве вероятного места падения аварийного спутника были обозначены «безлюдные районы Канады к северу от Большого Невольничьего озера».
– Поверил… – прошептал я, опуская газету, и по лицу моему поползла неуверенная улыбка.
Андропов явно потратил часть своего авторитета на эту строчку, и, хоть это было глупо, я почувствовал за собой должок: спутник теперь просто обязан упасть именно туда. Поэтому сегодня Тому к ее парадной я довел за рекордно короткое время и сразу, несмотря на удивление в ее глазах, убежал. «Космос» в прошлый раз сгорел около двух по Москве, и я очень хотел услышать трехчасовой выпуск Би-би-си.
Торопливо сбросил ботинки и прямо в куртке приник к «Ригонде».
– Полдень. Вы слушаете всемирную службу Би-би-си, Лондон. Новости.
Я грыз ногти, слушая о похищении в Бельгии какого-то промышленника. Нашли о чем говорить! И наконец вот оно!
– По сообщению командования воздушно-космической обороны Северной Америки, около часа назад аварийный советский спутник «Космос-954» с атомной энергетической установкой на борту разрушился в результате вхождения в плотные слои атмосферы над северо-западной территорией Канады, недалеко от административной столицы Йеллоунайф. Сведений о падении крупных обломков или радиоактивном загрязнении пока не поступало.
Я откинул крышку бара. Из открытого там неприкаянно маялся неизвестный мне коньяк «Абхазети».