Михаил Королюк – Спасти СССР. Адаптация (страница 27)

«Выправлять… – Осадчий с досадой толкнул дверь и вышел в залитый ярким солнцем посольский двор. – Попробуй выправи, когда только что арестовали под две сотни коммунистов. Узнать бы, что с ними… И что на них…»

Стремительный порыв ветра из-за угла взвинтил и бросил в лицо пыль. Осадчий привычно закрыл глаза и задержал вдох, пережидая. Пыль, эта мелкая афганская пыль, – она проклятие Кабула наряду с вонью из сточных канав и пронзительными криками муэдзинов ранним утром. Она везде – и на улицах, и в доме, забивает нос и исподтишка порошит в глаза. Привыкнуть к ней невозможно.

Со стороны лицея Хабибийа из старого форта на горе бухнула в небо «полуденная пушка». Значит, знакомый старик-артиллерист только что сверился со своими облезлыми наручными часами марки «Победа» и решил, что уже двенадцать дня. Ну или около того.

Как-то раз Вилиор спросил у него, проверяет ли он свои часы. Тот, подумав, ответил:

– Нам, афганцам, время знать точно не нужно. Намазов хватает.

Да, время здесь течет иначе. А иногда кажется, что и не течет вовсе.

Если оглядеться на площади у центрального банка или в построенном советскими строителями микрорайоне, то видишь вокруг мужчин в галстуках и стайки девушек в юбках выше колен, и время пульсирует в привычном для европейцев темпе.

Но со склонов гор Асмаи и Шер-Дарваза, окружающих Кабул, с недоумением и раздражением взирает на этот хаотично налепленный гигантский горный кишлак, возведенный бывшими дехканами и кочевниками. Эти саманные и глиняные домики, раскаляющиеся летом и продуваемые ледяными ветрами зимой, словно защитным валом отгораживают патриархальную страну от чуждых для нее центральных кварталов столицы. Под этим бездонным небом, что смотрело еще на Александра Македонского, все пришлое видится наносным. Посреди лабиринта глинобитных заборов ничего не изменилось с тех пор: носятся те же голопузые, грязные, оборванные дети, те же хазарейцы катят свои вечные тележки, те же ослики, которым все равно, то ли идеи Маркса, то ли ислам, то ли зороастризм, лишь бы покормили и дали отдохнуть в тени. И те же усталые, согнувшиеся водоносы набирают влагу из Кабул-дарьи в коричневые лоснящиеся бурдюки-мешки из бараньей или телячьей шкуры, с трудом взваливают их на сгорбленные спины и начинают медленный подъем в гору к жилищам бедняков.

Здесь время если и течет, то по кругу.

Осадчий проморгался от пыли, привычно чихнул и, чуть помахивая дипломатом, направился к тенистому закутку. Там он и обнаружил своего водителя, коротающего время за партией в нарды.

– Поехали, – скомандовал Осадчий. – Надо до Сарай-и Шахзада прокатиться.

Водитель со вздохом облегчения быстро перемешал фишки и, бросив огорченному сопернику торжествующее: «Работать надо, понимаешь – работать», ретировался к машине.

Сразу за коваными воротами посольства начался другой, впрочем уже ставший привычным для резидента мир. В нем на улице соседствуют советские, выкрашенные в желтый цвет «Волги» – местное такси, и семенят нагруженные овощами и фруктами ослики; строем по пять-шесть человек в ряд, не обращая никакого внимания на машины и ведя между собой оживленную беседу, едут велосипедисты, а по обочине, гордо игнорируя весь этот поток, бредет через центр столицы скромный пуштунский кочевник с караваном из пяти связанных между собой верблюдов.

Припарковались на набережной Кабул-дарьи. Сама река давала о себе знать лишь вонью из пересохшего русла. Улицы же вдоль нее представляли собой один сплошной базар: ряды духанов, лавок, мастерских, чайных и шашлычных тянутся насколько хватает взгляда. Теснота и давка, неистощимый водопад красок, звуков и запахов, что бурлит и клокочет, крутя мельницу торга.

Вилиор повел носом в сторону шипящих на шампурах кебабов из молодой ягнятины. В животе согласно уркнуло, но он пересилил этот позыв и неторопливо зашагал дальше, мимо жаровни, мимо мальчишки, продающего на вес пакору – кубики свеклы, обжаренные в кляре из нутовой муки с пряностями, мимо прилавка с орехами в сахаре и сушеными ягодами тутовника в меду в узкий тенистый проулок.

Суета рынка осталась за спиной. Во внутреннем дворе большого, кареобразного трехэтажного дома многочисленные посетители, основную часть которых составляют купцы, выезжающие в Пакистан за товаром, перемещались степенно и неторопливо, изредка останавливаясь поторговаться с сидящими на корточках или на низеньких табуретках менялами, среди которых было много сикхов. Прямо на земле на кусках брезента громоздились высоченными стопками деньги самых разных стран мира.

– Это кабульская валютная биржа, сынок, – улыбнулся несколько лет тому назад резидент, сдающий Осадчему свою должность.

Вилиор просочился сквозь толпу и вышел к цели поездки – меняльной конторе старого знакомого Амира. Злые языки говорили, что он работает на все разведки мира, вместе взятые. Врут, конечно. На КГБ он точно не работал, разве что на местную контрразведку.

Это место было знаменито тем, что здесь можно обменять не только афгани на пакистанские кальдары или индийские рупии, но и слух на сплетню. Разумеется, не всякий мог сюда зайти поболтать, только по-настоящему уважаемые люди. Надо было не только заслужить право эмитировать свою информационную валюту, но и поддерживать ее весомость. Дезинформаторов Амир быстро отсеивал, чутко оценивая достоверность тех крупинок скрытых знаний, что приносили к нему его постоянные клиенты.

Осадчий открыл дверь и зашел внутрь лавки.

– Салям алейкум, Амир-ага, – поприветствовал он читающего телетайпную ленту хозяина.

Амир поднял черные глаза на вошедшего и преувеличенно радостно воскликнул:

– Ай какой удачный день, сам уважаемый большой шурави пришел! – На правах старого знакомого он мог позволить себе изменить традиционным цветастым приветствиям, тем более говоря на родном для гостя языке. Выпускник Московского финансово-экономического института владел русским свободно и при возможности с удовольствием переходил на него. – Что дорогой гость будет: чай, кофе?

Отец Амира когда-то закончил Высшую школу экономики в Лондоне и много лет проработал в одном из крупных афганских банков, прежде чем решил, что готов работать менялой. Сына он предусмотрительно отправил учиться в Москву. А теперь сам Амир готовит своего сына Кассима к учебе в Лондоне, и если Аллах всемогущий будет к их семье благосклонен, то они так и будут чередовать места учебы наследников с Лондона на Москву и обратно, ибо достойный род должен твердо стоять на двух ногах.

Осадчий задумался, выбирая, потом кивнул:

– Чай, пожалуй.

Некоторое время они неторопливо смаковали зеленый чай, закусывая кусочками миндального пирожного с медом, и с удовольствием торговались, приближая обменный курс к «братскому».

– Эх! – Довольный Амир наконец решительно хлопнул в ладоши. – Ладно, разоряй честного торговца. Давай сюда своих американских президентов и забирай наши афганские бумажки. Кассим! – позвал он тихо сидящего в углу сына. – Отсчитай афгани для шурави и сбегай принеси нам еще сладостей. Кстати, Вилиор, я новый анекдот про Насреддина услышал.

Осадчий заулыбался. Нет афганца, который бы не знал хотя бы несколько анекдотов про этого хитреца. Вилиор коллекционировал это народное творчество, надеясь по возвращении в Союз издать эти байки в виде сборника. Хитроумный Амир об этом помнил и знал, как сделать гостю приятно.

– Дочь муллы Насреддина явилась к отцу и пожаловалась, что ее избил муж. – Амир, хитро поблескивая глазами, сделал паузу.

Резидент подыграл:

– И что на это мулла Насреддин?

– Он накинулся на дочь и избил еще раз. А потом сказал: «Если этот мерзавец колотит мою дочь, то я в отместку побью его жену!»

Они негромко посмеялись.

Вернулся Кассим и с поклоном положил перед Вилиором пачки афгани, а затем опять ушел из лавки. Осадчий, не считая, уложил деньги в дипломат, отставил его в сторону и посерьезнел. Амир дернул кадыком и сказал, степенно перебирая четки:

– Спрашивай. Хотя… Позволь я угадаю твой вопрос, шурави?

Вилиор выразительно вздохнул:

– Думаю, угадать его несложно. Но пробуй.

– «Хальк»?

Осадчий молча кивнул. Амир грустно покачал головой:

– «Хальк»… Сардар долго терпел, благо никто активнее халькистов не душил бунтующих мулл. Он смотрел сквозь пальцы на нелегальные методы работы среди пуштунских бедняков. Закрывал глаза на рост числа их сторонников в армии. Когда год назад «Хальк», несмотря на запрет политической деятельности, устроил первомайские демонстрации почти во всех городах, это им сошло с рук. Когда потом, уже на октябрьские праздники, не только устроили демонстрации, но еще и развесили в ряде провинций на центральных площадях красные флаги и портреты Ленина, – полетели со своих мест губернаторы, но не головы… Но когда сложился армейский заговор… – Пуштун многозначительно замолчал.

– А был заговор? – бесцветным голосом уточнил Осадчий.

– А шурави этого не знает?

– Не знаю, клянусь. – Осадчий энергично затряс головой.

Амир посмотрел испытующе. Пальцы его начали перебирать четки быстрее, потом он откинулся на подушки и сказал:

– Люди говорят, был. Действительно был.

«Проклятье. – Вилиор покрутил чашку с чаем, словно пытаясь разглядеть на ее дне ответ на вопрос «как жить дальше». Не нашел, и на скулах заиграли желваки. – Просто замечательно. Нам только этого для полного счастья не хватало: теперь «Хальк» в заговоры заигрался! Ведь говорили ж им сидеть на попе ровно! Полгода назад, в апреле, провели специальную встречу представителя центра с Тараки по этому вопросу, договорились, чтоб они не рыпались. Нет, втихаря от нас подготовку армейского переворота затеяли. И как, как теперь убеждать Дауда, что мы не при делах?! Наши товарищи, коммунисты… Кто поверит, что не мы за сценой дергали за ниточки?! Эх…»