Михаил Коневин – Боги могущества 3 (страница 2)

Пока взрослые замерли в созерцании, Алена уже действовала. Её куб, опоясывающий руку браслетом, отозвался на энергетический гул зала тёплым золотистым свечением. Девочка улыбнулась, и на её лице промелькнула знакомая, озорная решимость.

— Мама, папа, смотрите! Я поняла!

Она сосредоточилась, и из энергии куба у её ног материализовались… роликовые коньки. Не голограмма, а вполне материальные, сверкающие серебристым металлом. Алена вскочила на них и оттолкнулась.

Её смех, звонкий, чистый и беззаботный, врезался в тишину зала, ударился о древние стены и вернулся к ним многоголосым, радостным эхом, будто само пространство вторило её счастью. Она неслась по отполированному веками полу, делая пируэты и зигзаги, оставляя за собой не пыльные следы, а медленно гаснущие золотистые искры.

— Папа, смотри! Здесь можно летать! — она сделала невероятный прыжок, перевернулась в воздухе и приземлилась на одно колено, как фигуристка. — И планета… она смеётся вместе со мной! Я чувствую!

Михаил с улыбкой смотрел на дочь, и на мгновение тяжёлый груз последних недель отпустил его. Затем он обратился к жене, которая смотрела на Алену со смесью ужаса и гордости.

— Когда мы стояли на плите в прошлый раз… — начал он тихо, подходя ближе. — Я почувствовал не только прилив силы извне. Я ощутил саму планету. Её ядро, когда-то остывшее и уснувшее… оно дрогнуло. Сделало первый, робкий удар. Как сердце эмбриона. И сейчас… оно бьётся ровнее. Сильнее. Таня кивнула, прикрыв глаза. Она тоже отпускала контроль, позволяя новым ощущениям омыть её.

— Я тоже чувствую. Как будто под нами начало стучать огромное, древнее сердце. И оно… не злое. Оно радуется. Что мы вернулись. Что мы… что-то исправили.

Следующие несколько часов прошли в деятельной, почти обыденной суете. Пока мужчины (Михаил и, мысленно, он включал в эту категорию всё ещё пленного Зургана на поверхности) решали стратегические вопросы, женщины занялись тем, что у них получалось лучше всего — создавали уют.

Таня выбрала один из боковых залов, поменьше, с высоким сводом и одной цельной стеной, на которой светился причудливый узор, похожий на карту созвездий. Она встала в центр, положила руку на браслет, и её лицо озарилось сосредоточенностью.

Из камня под её ногами медленно, как ростки из земли, начали подниматься платформы — сначала одна, широкая и плоская (кровать), потом другая, повыше и с ровной поверхностью (стол), потом несколько выступов поменьше (сидения, полки). Это не было грубым высечением. Камень словно вытекал, принимая нужную форму, сохраняя природную текстуру, но становясь функциональным. Когда процесс закончился, в зале стояла странная, аскетичная, но удобная причудливой формы их новая мебель.

Алена, вдохновлённая, решила помочь. Она не создавала предметы. Она создавала настроение. Подбежав к стене, она стала водить пальцем по воздуху, а за её пальцем, как кистью по холсту, оставался светящийся золотистый след. Она рисовала не узоры с плиты, а свои картинки: смешного марсианского зверька с большими ушами (как она его представляла), стилизованное солнце, их троих, держащихся за руки. Рисунки не исчезали. Они впечатывались в камень, становясь частью стены, мягко светясь изнутри, наполняя каменный мешок теплом и памятью о том, что они — семья.

Михаил, наблюдая за этим со стороны, чувствовал, как в его груди что-то сжимается — не больно, а тепло. Они не просто выживали. Они начинали жить. Здесь. По-новому.

Когда быт был более-менее налажен, Михаил поднялся по знакомой, теперь освещённой изнутри каменной лестнице на поверхность. Ему нужно было проверить периметр. И встретиться с тем, кого он оставил здесь три недели назад.

Его ждал старый враг.

Зурган, закованный в непроницаемую чёрную массу, стоял неподвижно на том же месте, как и три недели назад. Но теперь в его позе читалась не только ярость пленённого хищника и не только стоическое ожидание конца. Была в ней какая-то усталая философия. Он стал частью пейзажа — мрачным, но органичным монументом собственному поражению и новому порядку вещей. Багровый свет заходящего солнца Марса окрашивал его чёрную тюрьму в кровавые тона, создавая сюрреалистическую картину.

Михаил медленно обошёл статую пленённого титана. Его взгляд скользил по массивным, испещрённым шрамами и непонятными символами доспехам. Каждый шрам, каждая вмятина — история. История войн, длиннее, чем вся человеческая цивилизация.

— Я не хочу быть твоим врагом, — наконец сказал он, остановившись прямо перед щелью багрового визора.

Зурган фыркнул — звук, похожий на скрежет камней под гигантским прессом, прошёл через искажённый динамик.

— Ты не понимаешь фундаментальных вещей, дитя, — его механический голос прозвучал без прежней мощи, но с неизменной, въевшейся в суть едкостью. — Мы не выбираем, кем нам быть. Ты — семя Богов, случайно упавшее в неподготовленную, дикую почву. Я — серп, что должен это семя сжать, пока оно не проросло и не изменило ландшафт до неузнаваемости. В этом наша природа. Наша роль в пьесе, которую никто не писал, но все обязаны играть.

Их взгляды встретились — человека, отчаянно не желавшего своей судьбы, и солдата, видевшего в этой судьбе лишь неумолимый, железный долг. Но в жёлтом отсвете, мерцавшем в глубине визора, Михаил уловил нечто новое: глухую, копившуюся веками усталость от бесконечной, бессмысленной войны.

— А если природу можно изменить? — тихо, но чётко спросил Михаил. — Если пьесу… можно переписать? Вместе? Зурган замолчал. Над красной пустыней ветер гнал облака пыли, и последние лучи солнца рисовали на них багровые полосы. Тишина между ними стала густой, значимой, полной невысказанных мыслей.

— Попробуй, Наследник, — наконец выдавил он, и в его голосе впервые зазвучали не едкость и не ярость, а что-то похожее на вызов. Или на последнюю, слабую надежду. — Попробуй. Мне уже нечего терять. Кроме вечности в этой чёрной смоле.

Михаил кивнул, не добавляя больше слов. У него созревал план. Не план сражения. План диалога. План, в котором сила должна была уступить место чему-то более хрупкому и более мощному одновременно — пониманию.

Он развернулся и спустился обратно в зал, в свет, в тепло, в смех дочери, оставив титана наедине с наступающей марсианской ночью и его мыслями. Первый день в их новом доме подходил к концу. А впереди была целая вечность, которую им предстояло выстроить самим.

ГЛАВА 3: ВРАГ МОЕГО ВРАГА

Марсианский ветер гулял по каньону, завывая, словно одинокий дух, оплакивавший давно забытые битвы. Стоял предрассветный час, когда тени были длиннее всего, а красный песок казался чёрным.

Михаил вышел на поверхность один. Он стоял перед черной, застывшей массой, в которую был впечатан его злейший враг, и чувствовал под ногами не холод камня, а ровную, мощную пульсацию — сердцебиение пробудившейся планеты. Оно говорило с ним на языке вибраций: «Довольно. Хватит. Пора расти дальше».

Три недели размышлений привели его к одному выводу. Сила не сработала. Угрозы — тоже. Возможно, сработает слово. Или то, что за словом стоит: холодный расчёт выживания.

Он медленно, почти ритуально, опустился на одно колено перед изваянием. Его ладонь, уже сроднившаяся с энергией древней плиты, опустилась на сложный узор у основания чёрной субстанции. Камень отозвался тёплой вибрацией, словно ожидая этого прикосновения.

— Довольно войн, — тихо сказал он, и слова его были обращены не только к Зургану, но и к самой планете, к этому месту силы, пропитанному памятью о древних распрях. — Пора заканчивать этот бесконечный круг.

Из щели багрового визора сверкнула искра. Механический голос прозвучал с привычной едкостью, но без прежней энергии:

— Философия, Наследник? От безделья? Или от страха перед тем, что идёт за мной?

— От усталости, — честно ответил Михаил. — Я устал быть мишенью. Устал от того, что мою семью хотят то уничтожить, то запереть в клетке. Думаю, ты тоже устал. Просто не признаёшь.

— Усталость — роскошь для проигравших, — прошипел Зурган. — Победители отдыхают. Мертвые — спят. А мы… мы просто ждём следующего акта пьесы.

Михаил не ответил. Он сосредоточился. Пришло время сменить тактику.

Усилием воли, не ломая, а растворяя, он заставил черную субстанцию отступить. Это было похоже на то, как масло отталкивает воду. Масса поползла вниз, как отступающий липкий прилив, обнажая грубые, испещрённые шрамами и непонятными рунами доспехи титана. Каждый сантиметр освобождённой брони скрипел, будто протестуя против перемен.

Воздух вокруг затрепетал, когда высвободилась сконцентрированная в пленнике ярость и мощь. Это была почти физическая волна — давление воли, запертой в каменной тюрьме.

Тело Зургана напряглось. Мышцы плеч пришли в движение — древний инстинкт воина, заточенного в клетке, требовал атаковать, разорвать, уничтожить источник своей боли. Он сделал резкое, порывистое движение вперёд.

И в тот же миг черная масса снова взметнулась, словно щупальце, схватив его уже не полностью, а лишь по пояс. Он был пленником по-прежнему, но уже не безмолвной статуей. Теперь он мог двигать руками, поворачивать голову. Это был жест не доверия, а контролируемой уязвимости.

— Наша битва окончена, — голос Михаила был спокоен, но в нём не было и тени слабости. Это был голос хозяина положения, констатирующего факт. — Я не хочу тебя убивать. Проигрывать нужно с достоинством. Или, может, мы оба уже проиграли что-то большее, чем эта схватка?