Михаил Коневин – Боги могущества 2 (страница 1)
Михаил Коневин
Боги могущества 2
часть вторая проводники
Война застала нас врасплох
И если мы очнемся снова
Вдали от места рокового
Пусть место это будет
домом!
ГЛАВА 1. Что такое мир, и есть ли он на земле?
Три года. Три долгих года с того момента, как его изобретения перевернули мир. Три года нападок, травли, угроз. Три года смирения, терпения и обороны. У всего есть предел. Этот предел наступил сегодня, когда Михаил, сидя в своём кресле с кружкой пива, в десятый раз за месяц увидел в новостях своё лицо. На этот раз его называли «дьявольским посланником», а секта его последователей пыталась штурмовать городское управление.
Предел наступил тихо. Не взрывом, а щелчком выключателя где-то внутри. Чувством, что стены дома, которые должны защищать, стали стенками аквариума, а он — рыбой, за которой без устали следят десятки глаз.
— Хватит, — тихо, но твёрдо сказал он пустому дому.
Алена была в школе. Таня, уволившись с работы, проводила дни в ожидании дочери и домашних хлопотах. В её молчании, в её усталой спине, в её избегающем взгляде читался постоянный, невысказанный упрёк. Она винила его во всём, и он это понимал. Он принёс в их дом не чудо, а вечную осаду.
Ежедневный ритуал обеда стал немой пыткой. Звук её ножа по тарелке резал тишину острее, чем любые слова. Михаил ловил себя на том, что считает её вдохи и выдохи, как часовой считает шаги на посту. Между ними висела невидимая стена из страха и усталости, и он не знал, как её сломать, не обрушив всё к чертям.
Браслеты на их запястьях работали безупречно, обеспечивая защиту, но не давая покоя. Два куба он давно слил воедино в новый, более мощный артефакт, который носил при себе, не решаясь активировать. Сила в нём дремала, пульсируя в такт его собственному сердцу, напоминая о том, что он больше не просто человек.
Иногда ночью, лежа без сна, он прикладывал ладонь к холодному металлу слитого куба, спрятанного под подушкой. От него шла слабая, едва уловимая вибрация — не механическая, а словно отзвук далекого, мощного сердцебиения. Сердцебиения самой планеты? Или чего-то за её пределами? Он боялся этой мысли, но не мог отогнать. Это был не инструмент. Это был симбионт.
Михаил допил пиво и резко поднялся. Пора что-то менять. Не мир вокруг — тот оказался прогнившим насквозь, полным страха и алчности. Менять надо было правила. Его внутренний мир, его «глубоко внутри», как он выразился вслух, вдруг показался ему единственной реальной территорией. И на этой территории назревал бунт.
— Простите, господа шпионы , мысли вслух! — бросил он в сторону предполагаемых микрофонов, и в его голосе прозвучала едкая, накопленная за три года горечь.
Михаил не просто знал, что слушают. Он чувствовал это. Легкий, едва различимый фон в телефонной линии, когда никто не звонил. Едва уловимое эхо в пустых комнатах, которого раньше не было. Это не была паранойя. Это был обострившийся, разбуженный инстинкт, звериное чутье, которое теперь улавливало малейшие вибрации враждебного внимания.
Михаил знал, что за ним следят. Его пытались усыпить, отравить, подкупить. Браслеты нейтрализовали яды, его воля — угрозы. Но он понимал: изучая его технологии, они однажды найдут противодействие. Это был вопрос времени, и время истекало.
На днях Таня принесла с рынка новые батарейки для пульта. Он, по привычке, проверил их своим браслетом. Артефакт показал слабый, чуждый энергопотенциал. Не яд, не взрывчатка. Что-то сложнее — нано краситель или квантовый метчик. Они уже учатся, с ледяным спокойствием подумал он. Они ищут частоты, на которых мы работаем. И рано или поздно найдут резонанс, который сожжет нейроны или превратит защиту в клетку.
По телевизору без умолку говорили о нём. Учёные требовали доступ к технологиям, военные видели в нём угрозу, религиозные фанатики — знак апокалипсиса. Сектанты осаждали город, мешая и ему, и спецслужбам. А в довершение всего, новости объявили о подготовке международной экспедиции на Луну. Цель — изучение «аномальных обломков», то есть останков Ванессы. Теперь об этом знал каждый. Тиски сжимались. Тиски были не только снаружи. Главный пресс давил изнутри. Всякий раз, закрывая глаза, он видел два образа: холодную, серебристую скульптуру в лунном кратере — его первый и последний акт преображения. И светящиеся, испуганные глаза Аленки, в которых эта скульптура отражалась. Он носил в себе силу, и это знание жгло его изнутри, как непогашенный уголёк. Сила требовала выхода, цели, смысла. А единственным смыслом была семья, которую эта же сила поставила на грань гибели.
Его план, выношенный в бессонные ночи, был отчаянным и грандиозным:
1. Создать новый, усиленный куб и биополе для прыжка на Марс.
2. Дать каждому члену семьи персональный портал для экстренных случаев.
3. Успеть до экспедиции забрать с Луны то, что осталось от Ванессы, и спрятать.
Пункт три был самым опасным. Возвращаться туда, к призраку своей первой войны. Но он должен был это сделать. Не из сентиментальности. Ванесса была ключом. Её останки, её «подпись» в реальности были маяком, по которому могли выйти не только земные учёные. Если за ней уже шли другие... Он не мог оставить этот маяк гореть. И люди с их больной амбицией не должны заполучить внеземные технологии, кто знает, что они после натворят.
Но любое его действие — всплеск энергии, заказ оборудования, странная активность — немедленно фиксировалось. Он был как актёр на сцене под софитами, не способный сделать лишнего движения.
Поэтому он работал не тогда, когда все спали, а когда все думали, что он спит. Его главным инструментом стала не паяльная лампа, а тишина и терпение. Михаил разбирал старые приборы, извлекая из них нужный металл. Он создавал новый артефакт по крупицам, как пазл, маскируя его сборку под ремонт домашней техники. Каждый вечер по пятнадцать минут в гараже. Никаких всплесков. Только тихая, кропотливая работа на ощупь, почти в темноте, когда браслет на его руке светился тусклым, сдерживаемым свечением, едва освещая пальцы.
В гараже он развернул чертежи. Линии и формулы, приходившие к нему во снах, пульсировали на бумаге. Он смотрел на них с трепетом и страхом. Знания, которые он вкладывал в артефакты, были чужими. Голос, похожий на шёпот из далекого прошлого объяснял ему что и как делать
— Ванесса… — прошептал он, глядя на схему защитного поля, в основе которой лежали принципы, диаметрально противоположные её собственной природе. — Кто ты была? Такая же жертва, как и мы?
Но иногда, в полной тишине, ему казалось, что он слышит отголосок — не голос, а настроение. Волну глубокой, вселенской грусти и... умиротворения. Именно это пугало больше всего. Он не просто победил врага. Он подарил ему покой. А что, если эта сила в следующий раз захочет подарить покой ему самому? Или Алене? Или всему человечеству, против его воли?
Он не знал ответа. Но знал одно: сила, которую он пробудил, была частью чего-то древнего, чудовищного и бесконечно далёкого. И это «нечто», судя по нарастающему звёздному гулу в его крови, уже повернуло свой взгляд в сторону маленькой голубой планеты. Оно шло по следу.
Это был не звук в ушах. Это было ощущение в костях. Как перед землетрясением, которое чувствуют животные. Давление в атмосфере мира менялось. Сквозь шум человеческой цивилизации, сквозь гул мыслей и сигналов, начал просачиваться низкий, басовитый гул иного порядка — холодный, без эмоциональный, неумолимый. Он нарастал. Сначала раз в неделю. Теперь — каждый день. Он отсчитывал время, которого не было на земных часах.
Ему нужно было бежать. Не просто от людей. От самой тени этой древней войны. И единственным убежищем ему виделся холодный, мёртвый, но зовущий Марс. Абсурд? Да. Но это был единственный логический шаг, марс звал их.
Он взял в руки последний слиток метеоритного сплава. Материал был тёплым и отзывался лёгкой вибрацией. Слиток лежал на ладони невесомо, но Михаил чувствовал его истинную тяжесть — тяжесть последнего шага перед пропастью. Он сомкнул пальцы. Металл ответил — не просто вибрацией, а импульсом. Короткой, яркой вспышкой знания, влетевшей прямо в сознание: схему стабилизатора для группового прыжка. Не он её придумал. Она пришла, как все остальное. Он был не творцом. Он был проводником. И провод накалялся до предела.
Завтра. Завтра он начнёт. Украдкой, по крупицам, рискуя всем. Чтобы подарить своей семье не просто безопасность, а шанс на настоящую жизнь. Пусть даже под красным небом чужой планеты.
Он вышел из гаража, гася свет. В окно кухни падал квадрат жёлтого света. Там, за шторой, силуэт Тани мыла посуду. Рядом, должно быть, делала уроки Алена. Обычная жизнь. Хрупкая, как яичная скорлупа. И он занес над ней молоток, чтобы не дать другим раздавить её раньше. Он глубоко вздохнул, впустив в лёгкие холодный ночной воздух, пахнущий осенней листвой и далёким дымком. Воздух своего дома. Скорее всего, он вдыхал его в последний раз.
***
Школьный звонок прозвенел, разрезая тишину урока, как нож масло. Но для Алены тишина не исчезла. Она лишь сменила оттенок — с напряжённого гула внимания на разрозненный, пестрый гомон детских голосов, скрип парт, шаги в коридоре.
Она медленно складывала учебники в рюкзак, ощущая спиной взгляды. Не все взгляды были злыми. Большинство — просто любопытные, осторожные, как протянутые к незнакомому зверьку пальцы. Её биополе, это продолжение её самой, работало без её воли, как сердцебиение. Оно было тёплым, успокаивающим, как солнце в пасмурный день.