Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 69)
На следующий же день он выехал в Москву, и когда добрался, какое-то время жил у Лисева, опасаясь продолжения преследований в Посаде. И в самом деле, в эту пору в доме Флоренских произвели два обыска. Пытались найти оружие и переписку с заграницей, опечатали кабинет.
Возвратился отец Павел уже в совершенно иную атмосферу: интеллигенция в стране была подавлена, запугана, кругом царили подозрительность, разобщённость, доносительство. Один из сотрудников лаборатории материаловедения, прежде уволенный Флоренским за абсолютное профессиональное несоответствие, воспользовавшись ссылкой отца Павла, попытался восстановиться на работе и ради этого всячески клеветал и интриговал. Но авторитет Флоренского оставался по-прежнему велик, и клеветник ничего не добился.
В 1929 году развернулась травля Василия Флоренского. Против него, потратившего немало сил для поступления в университет, была направлена статья в «Комсомольской правде» с подзаголовком «Дополнительный набор для детей… попов»: «Среди принятых оказался сын „спеца“ Флоренского, который по совместительству работает священником». Возникла угроза отчисления. Отец стал отчаянно вызывать удар на себя. Обратился за помощью к партийному руководству Электротехнического института. В официальном заявлении написал, что он — истинная причина травли своего сына, что через сына хотят навредить ему: «Я полагаю, что принеся в жертву современности свои интересы и способности ради работы в области, которая прежде всего сейчас требуется государству (экономика и проч.), советский гражданин может заслуживать доверия и защиты от лиц, которые не хотят даже открыть своё лицо, когда нападают. Иначе самые добрые намерения служить государству останутся неизбежно невыполненными, так как появляется апатия и усталость».
ВЭИ вступился: дали две положительные характеристики Павлу Александровичу Флоренскому, подготовили опровержение статьи в «Комсомольской правде». Свою рекомендацию приложил и «большевик ленинского призыва», редактор «Технической энциклопедии» Мартенс: «Я считаю проф. Флоренского одним из наших крупнейших ученых, которому Советская наука многим обязана и который еще больше даст ей впереди. Крайне важно создать для него нормальную обстановку для его научной работы». Все материалы отправили в партийные органы и в газету. Открытое письмо «Комсомольская правда» так и не опубликовала, но Василия Флоренского отстоять удалось — учёбу он продолжил.
Примерно в это же время стали подвергать сомнению производительность труда и качество работы отдельных лабораторий ВЭИ, куда вернулся отец Павел. Неуёмные газетчики в своих статьях призывали проработать или вовсе сменить руководство. Особенно доставалось лаборатории Флоренского: «самотек и бесконтрольность — вот, что гуляет по лабораториям материаловедения». На этой волне негатива на институтской проходной отца Павла дважды лишали пропуска, якобы за опоздания. Его пытались обвинить в гибели четырёх человек в результате взрыва, произошедшего в ходе лабораторного эксперимента. Свою невиновность Флоренскому удалось доказать с большим трудом.
«Был в ссылке, вернулся на каторгу», — скажет он тогда, изнурённый всем происходящим.
Не избежал он травли и за статьи и книги. Больше других здесь усердствовал Эрнст Кольман. Ушлый человек, всю жизнь остававшийся на плаву, водивший дружбу с виднейшими людьми своего времени, в 1930-е годы фанатичный марксист-ленинист и в точных, и в гуманитарных науках, а в брежневские времена эмигрировавший как «инакомыслящий».
С особым рвением он ополчился на статью Флоренского «Физика на службе математики». Не очень-то вникая в научные идеи, Кольман в 1933 году клеймил автора, не стесняясь в выражениях: «дипломированный лакей поповщины», «учёнейший воин черносотенного православия, махрового идеализма, беспросветной мистики», приспособившийся к «духу времени».
Так же оголтело атаковал Кольман работу Флоренского «Мнимости в геометрии», которая вышла ещё в 1922 году. Основная часть этой книги написана в начале века, в годы учёбы автора в Московском университете. Но через двадцать лет был добавлен последний параграф — самый парадоксальный и дискуссионный. В нём Флоренский представил «Божественную комедию» Данте как особую модель мира, как воплощение средневекового понимания времени и пространства. Движение Данте с его проводником Вергилием — это путь нисхождения, который после преодоления узловой точки — Голгофы — становится путём восхождения: «Двигаясь всё время вперёд по прямой и перевернувшись раз на пути, поэт приходит на прежнее место в том же положении, в каком он уходил с него. Следовательно, если бы он по дороге не перевернулся, то прибыл бы по прямой на место своего отправления уже вверх ногами. Значит, поверхность, по которой двигается Дант, такова, что прямая на ней, с одним перевёртом направления, даёт возврат к прежней точке в прямом положении; а прямолинейное движение без переворота — возвращает тело к прежней точке перевёрнутым».
Это сложное перемещение Флоренский объясняет, привлекая современную науку. Теория относительности Эйнштейна, убеждён отец Павел, подтверждает средневековую мысль о конечности земного пространства и «самозамкнутости» времени. Но «на границе Земли и Неба длина всякого тела делается равной нулю, масса бесконечна, а время его, со стороны наблюдаемое, — бесконечным. Иначе говоря, тело утрачивает свою протяженность, переходит в вечность и приобретает абсолютную устойчивость».
Только как возможен этот дантовский переход? Как возможны эти мнимые, отрицательные, величины в геометрии, это минус-пространство? Они возможны при скоростях, превышающих скорость света. Да, непредставимых в условиях Земли и недоступных рациональному сознанию, но не несуществующих. Это не земные, а небесные величины. При таких скоростях пространство ломается, как ломается воздух при скорости выше скорости звука, тела меняют свои свойства, становятся идеями, лишёнными объёма. Дантовская онтология — царство идей, царство не целей, а причин. Причины здесь первичны, и Первопричина, лежащая в основе всего, — Бог.
«Разрывая время, „Божественная Комедия“ неожиданно оказывается не позади, а впереди нам современной науки» — так завершаются «Мнимости в геометрии». Набравшись смелости, можно сказать, что эта книги не только в наследии отца Павла, но и во всей мировой культуре нагляднее других показывает, что между наукой, искусством и религией нет противоречий, что для гениального ума это взаимодополняющие области.
Также важно подчеркнуть, что Флоренского, обратившегося к Данте и католическому представлению о Божественном мироздании, никаким образом нельзя заподозрить в филокатоличестве. Для отца Павла здесь первостепенен общесредневековый тип культуры с его ориентацией на духовное. Студентам Академии он даже прочёл однажды лекцию на показательную в этой связи тему: «Преподобный Сергий — русский Данте и начало русского Средневековья». О границе земного и небесного мыслил он, когда, одновременно с «Мнимостями», говорил о русской иконе, обратной перспективе, писал «Иконостас».
Удивительно, но «Мнимости в геометрии» повлияли в первую очередь не на математиков, а на поэтов и писателей. Мотивы девятого параграфа «Мнимостей» можно уловить в финале «Мастера и Маргариты» Булгакова, когда воландовская свита, скачущая над землёй, меняет свой облик. Или в главе «Космос» поэмы «Путями Каина» Максимилиана Волошина:
Но доля «беспощадной критики» досталась Флоренскому за тот труд ещё в 20-е годы. Удар нанёс Сергей Городецкий — акмеист, хлыст, а в итоге марксист, который отрецензировал «Мнимости» вскоре после прочтения ленинской работы «Материализм и эмпириокритицизм», которую воспринял как свой «подлинный университет». Это во многом объясняет язвительную риторику Городецкого: «Достаточно перекувыркнуться, и вы попадете на тот свет, „в царство идей Платона“. На подобном мракобесии Главлит поставил свою визу…»
Подобная риторика прозвучала спустя десять лет и в статье Кольмана. Всем естеством ненавидевший идеалистов — и математиков в лице учителя Флоренского Бугаева, и философов в лице Лосева, — он разносит отца Павла именно в их контексте, в качестве аргументов приводя: «…у Флоренского прямо сказано, что мнимое даёт нам возможности такой интерпретации, что в 4-мерном пространстве есть направление, по которому прямиком из нашей земной юдоли можно попадать в преисподнюю, направление, по которому Данте совершил описанную им в „Божественной комедии“ экспедицию. Здесь перед нами не только анекдот, хотя бы и действительно имевший место. Ведь эта книжка вышла при советской власти, и Флоренскому удалось совмещать её написание с пребыванием на руководящей научно-исследовательской работе в органах ВСНХ».