Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 68)

Его ум сам по себе был оружием, которое отец Павел сохранил как духовный меч. Посягнуть на этот ум, обратить его в свою личную пользу порывались многие. К этому мечу присматривались, им хотели вооружиться те, в чьих руках был властный жезл. С ними Флоренский встречался на заседаниях ВСНХ и в лабораториях ВЭИ.

Мифами окутаны отношения Флоренского с Троцким. Нередко степень их знакомства слишком преувеличена. Неясны причины, неведомы подробности возможных встреч. Одни эпизоды — свидетельства из первых уст, иные — рассказы о рассказах, воспоминания о воспоминаниях. Факты и легенды порой дополняют друг друга, порой противоречат друг другу. В тумане истории отчётливо виднеется лишь один достоверный эпизод.

…Троцкий в лаборатории Флоренского. Приглашает выступить на конференции:

— Только не в этом костюме, — указывает на подрясник.

— Я сана с себя не снимал — не могу в штатском, — отвечает отец Павел.

— Да… Ну тогда можно в этом костюме.

Сложно судить о том, насколько эти призрачные контакты повлияли на дальнейшую судьбу отца Павла. Тем более что в ту пору Троцкий уже был смещён со всех ключевых постов. Ни оказать серьёзного покровительства, ни инициировать жёсткого притеснения он уже не мог. Хотя времена для Флоренского вскоре наступили суровые.

Был в ссылке, вернулся на каторгу

Работа в электротехническом институте, сопричастность ГОЭЛРО и ВСНХ стали для Флоренского на какое-то время «охранной грамотой», советской «осанной». Но за этим всё же последовали свои «страсти».

1928 год ознаменовал смену политических вех: отношение к «бывшим» в стране заметно ужесточилось, и те, кто после Революции устремился под спасительный покров Преподобного, стали выгодным объектом гонений для неистребимой породы властных карьеристов. В своём «головокружении от успехов» к десятилетию Октября выслужливые партийцы и газетчики обнаружили целое «гнездо черносотенцев под Москвой». «Ископаемые образчики», «рассадник мракобесия», — писали тогда посадские газеты о городе и неугодных его жителях; «гнездом дармоедов и паразитов» называли Лавру. «Бывшим» в подобных статьях приписывались несуществующие должности и мнимые злодеяния.

Катализатором так называемого «сергиево-посадского дела» стал загадочный выстрел в окно заведующего агитпропом уездного комитета ВКП(б). Над головой агитатора, занятого в вечерний час чтением, просвистела вражеская пуля, потревожив его домашний покой. Жертва нападения чудом уцелела, но возмездие для стрелка должно было быть неотвратимо.

В город не замедлил приехать представитель московской прокуратуры, и хоть стрелявшего в итоге так и не нашли, все нити, безусловно, вели к «черносотенцам». При этом местным жителям было хорошо известно, что атакованный агитатор зарекомендовал себя как большой охотник до женского пола, и вполне возможно, что стрелял либо чей-то «осчастливленный» муж, либо лишившаяся терпения жена агитатора. Возможно, что выстрел и вовсе стал провокацией.

Но как бы там ни было, всё случившееся послужило стремительной раскрутке «посадского дела». Участились доносы, усилилось «очищение от „бывших“», ужесточилась антирелигиозная пропаганда.

В череде разоблачительных газетных публикаций Флоренский был впервые упомянут в связи с книгой «Амвросий Оптинский, резчик XV века», написанной совместно с Олсуфьевым в пору работы в Комиссии по сохранению наследия Лавры. Книга была «разоблачена» в статье как религиозная пропаганда, массово распространяемая под маркой государственного учреждения, авторы этого «псевдонаучного» труда охарактеризованы как «ловкие нахалы», что «состоят в связи с господом богом», а непосредственно Флоренский назван «знатной птицей с хорошим черносотенным стажем и черносотенной головой».

В мае 1928 года Посад пережил три дня и три ночи массовых арестов, санкционированных тогдашним зампредом ОГПУ Ягодой. Компетентные органы задержали порядка ста пятидесяти человек, восемьдесят из которых были в результате осуждены. Среди них оказались церковные старосты, монахи, зажиточные крестьяне, торговцы и производственники, порождённые НЭПом, бывшие дворяне, царские офицеры, служащие. Из особо близких Флоренскому — профессор МДА С. С. Глаголев, охранитель лаврской ризницы иеромонах Диомид (Егоров), хранительница Абрамцева Александра Саввишна Мамонтова. Олсуфьеву удалось избежать ареста благодаря командировке, а затем отъезду из Посада. То есть не столько были важны тогда конкретные личности, сколько число арестованных, и если человек во время непосредственных обысков и задержаний оказывался вне юридической зоны действия посадских органов, то специального розыска никто не организовывал. В этой связи ещё более странен арест Флоренского, ведь он в тот период как работник электротехнического института должен был курироваться московскими органами.

21 мая, после обыска в доме, отца Павла задержали. Ночь он провёл в местной пересыльной тюрьме. В восемь утра арестованных посадили в несколько вагонов и отправили в Москву. Затем Ярославский вокзал. «Чёрные воронки». Бутырка — через двадцать два года после ареста за проповедь «Вопль крови». В тюрьме Флоренский просидел с 22 мая по 8 июня. Не падал духом, поддерживал ближних, непрестанно молился, даже там носил подрясник.

Сохранилась объяснительная записка отца Павла к допросу, где он воспринимает своё задержание и заключение как ошибку, уверяя, что никогда не вёл антисоветской пропаганды, не имел связи с эмигрантами, а напротив, трудился на благо Отечества как физик, был постоянно занят: «Совершенно сознательно я встал на путь дисциплины мысли и подчинил свои интересы и влечения не своему хотению, а ближайшим практическим нуждам государства, и знаю, что в этом отношении делал нечто полезное». И здесь нет никакого стремления оправдаться, оградить себя от опасности. Всё изложенное — биографические факты, тем более что в той же записке отец Павел прямо говорит, что у него есть свои философские взгляды, не совпадающие с нынешней идеологией, «чуждые всем или почти всем».

8 июня Особое совещание при Коллегии ОГПУ постановило освободить Флоренского из-под стражи и лишить его права проживания в шести городах страны — в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове-на-Дону — сроком на три года: так называемая, «высылка минус шесть». 13 июня Флоренский дал подписку выехать в Нижний Новгород и через месяц, получив приговор на руки, отправился к месту высылки.

«Первые три дня ночевал в канаве», — вспоминал он начало своего нижегородского периода. После удалось найти съёмное жильё — полуподвальную комнату «ниже земли». Постоянно, покрывшись нарывами, болели ноги. Неустроенный быт, невозможность работать в полную силу в отрыве от домашней библиотеки, кабинета, институтской лаборатории. А ведь надо продолжать исследования, писать для «Технической энциклопедии». Но самое мучительное — тревога за семью: младшие болеют, старший Василий выдерживает судьбоносные экзамены в университет, жена, дорогая Аннуля, всё время плачет в разлуке.

Но и теперь отец Павел не ропщет. Гений всюду найдёт единомышленников. В городе действует радиолаборатория М. А. Бонч-Бруевича. Тот всеми силами пытается принять Флоренского на работу, но не успевает оформить пропуск, и в итоге, вопреки расхожим биографическим сведениям, в нижегородской лаборатории отец Павел задействован так и не был.

Ободряли коллеги из ВЭИ. Прислали однажды коллективное письмо: «Шлём Вам привет и горячие пожелания на скорейшее возвращение назад к нам. Работа в Лаборатории идёт, конечно, уменьшенным темпом — не хватает Вашего руководства».

Регулярно писали жена и дети: «Как мы без тебя скучаем, тоскуем и каждую минуту вспоминаем дорогого любимого папу, которого отняли у нас недобрые люди. Тоскливо, как без солнышка, идут дни без тебя. Не радует нас и сад, и хорошая погода, стоявшая эти дни». Нижегородская переписка с семьёй оказалась горькой прелюдией к дальневосточной и соловецкой. Для каждого отец семейства искал слово ободрения, каждому давал наставления.

И всё же ссылка не тюрьма и не лагерь. Отец Павел находил силы любоваться городом, Волгой, Нижегородским кремлём, кремлёвским садом, цветущими липами. На пару дней в конце июля приехали сын Василий и ученик по Академии Сергей Голованенко. А 18 августа — жена и дети: Кирилл, Ольга, Михаил, Мария.

Удалось всем разместиться в съёмном жилье отца. Какое счастье! Снова вместе! Ходили в церковь, много гуляли, купались в Волге, загорали, путешествовали на пароходе. Две недели будто «дачной приятной жизни», «около папы отошли все заботы» — так вспоминала то время Анна Михайловна. Даже думали о переезде в Нижний всей семьёй. Как это ни странно, ссылка оказалась для Флоренского краткосрочной передышкой, в которой он почувствовал себя «свободнее, чем когда бы то ни было».

Уже в первые дни ссылки родные и близкие обратились в Политический Красный Крест (Помполит), где ключевыми фигурами тогда были Горький и его жена Екатерина Павловна Пешкова. В 1920-е годы им удалось многих вызволить из заключения, многим сократить сроки ссылок. Именно от Пешковой в начале сентября Флоренский получил телеграмму: «Приговор отменён. Разрешено свободное проживание». Она первой узнала о том, что 31 августа состоялся пересмотр дела и приговора. Справку об этом из нижегородского ОГПУ Флоренский получил 14 сентября.