Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 43)
Вернувшись домой, отец Павел вскоре засобирался в новую командировку. Томился в отрыве от своей новой паствы — «христолюбивого воинства». Но на этот раз владыка Антоний (Флоренсов) настоятельно призвал своего духовного сына «не ездить с санитарным поездом» и принять это как послушание: «На это дело есть полковые священники и многое множество иеромонахов, людей способных и крепких телом и духом». Крепости отцу Павлу хватало, но, видимо, сердце старца почуяло на прямых путях санитарного поезда беду — бомбёжку, обстрел, пулю, которая могла бы быть уготована Флоренскому. Старец Антоний уберёг своего сына, продлил его век, ясно дал понять: «Эта Голгофа — не твоя».
За свою командировку Флоренский был удостоен права ношения знака Красного Креста — того самого креста, который выступил против немецкого меча.
«Те, кто положил жизнь свою за нашу общую матерь Родину, кто ей, а потому и нам, тем особенно любезен, разве они не связаны с нами узами теснейшими — и любви, и близости, и родства?.. Очищение греховных скверн совершается кровью и через кровь. И вот пролилась кровь, убеляющая грехи», — говорил Флоренский в проповеди перед панихидой по усопшим воинам. Ни одна русская смерть в этой войне не была напрасной, потому что стала частью общей, братской, искупительной жертвы, христоподобной жертвы за грехи, накопившиеся в мире. Христолюбивый русский народ вновь в своей истории пошёл на крест, вновь смертью смерть попрал. На том кресте написано: «Сим победиши».
Семейное гнездо
Человек, по природе своей домовитый, всегда ценивший тепло семейного очага, а теперь, после санитарного поезда, изнурённый кочевьем, насмотревшийся на солдат, страдающих в отрыве от близких, — Флоренский ещё сильнее озаботился обретением постоянного жилища в Сергиевом Посаде.
Этот город — воплощение людского общежития, общинности, артельности. Он никогда не был городом одиночек. Всё в нём: Лавра, Академия, Приют милосердия — говорило: «Нехорошо человеку одному быть». Здесь всегда селились целыми семьями, укоренялись родами, особенно в пору лихолетья Гражданской войны, когда под покров Преподобного из столиц стремились писатели, художники, «графы»: Розановы, Фаворские, Ефимовы, Олсуфьевы, Нарышкины, Раевские, Хвостовы, Истомины, Лопухины, Челищевы, Трубецкие… Теперь экскурсоводы составляют в городе карты с маршрутами и тропами, по которым в первой трети ХХ века все эти семьи наведывались друг к другу.
В подобной атмосфере особенно тягостно было не иметь своего дома. Пока ты один, пока ты студент, и ветхая лачужка сгодится, и в академическом общежитии уютно, но уже с женой и сыном скитаться по съёмному жилью, длить распри с капризными хозяевами Флоренский как муж и отец позволить себе не мог.
В апреле 1915 года семья снимает у вдовы монастырского врача Якуба на Дворянской, нынешней Пионерской, улице более просторный дом, а через год решает его купить. Флоренскому очень важно было одобрение духовного отца, который всегда говорил, что кров, быт играют очень важную роль в жизни каждого. Потому владыка Антоний перед покупкой прислал в Посад келейника. Тот, посмотрев дом, всё обстоятельно описал старцу — и только после его благословения Флоренский окончательно решился на приобретение.
Но ещё в пору съёма с первого дня одноэтажный деревянный дом, построенный в 1885 году на тихой улице, с которой открывался вид на Лавру, показался семье своим, родным. В день заезда Флоренский оставляет в записной книжке заметку о том, как всё прошло: теперь он хозяйственный, хлопотливый, расторопный глава семьи, всё подсчитано, всё учтено: на чём перевозить вещи, с кем грузить, сколько заплатить извозчику.
Дом сразу стали приводить в порядок, облагораживать, обживать. Теперь у каждого появилась своя комната. У Флоренского — кабинет, залитый солнцем, с книжными шкафами до самого потолка, с молитвенным уголком. Здесь сразу поселяются мысль и вдохновение, им здесь привольно.
Перед домом — палисадник, за домом — сад. Всё огорожено высоким забором, как что-то потаённое, сокровенное. Что будет тут взрастать? Молодильные яблоки? Древо познания? Пока розы, сирень, тополя, липы, клёны. Флоренский, с особым благоговением относившийся к цветам, часто выкапывал полевые и сажал их в саду как свидетельство вольной природы, Божьего творчества, в которое ещё не вмешался человек.
Вот такое «спокойное гнездо». Родной дом и «уголок своей земли», что окажутся так необходимы сыну Васеньке и его будущим братьям и сёстрам. Дети, был убеждён Флоренский, должны воспитываться именно в своём доме — только тогда возможны ощущение семьи, рода, трепетное отношение ко времени, к минувшему.
Все дети Флоренского — две дочери и три сына — родились (кроме старшего Василия) и выросли именно здесь. В обретённом доме отец Павел работал особенно интенсивно: тут были задуманы и написаны «Иконостас», «Анализ пространственности и времени», «У водоразделов мысли», «Философия культа», «Имена». Но при этом всегда он находил время для детей. Много занимался с ними музыкой, постоянно читал им самых разных авторов, открывал всю мировую литературу. Былины, греческие и римские поэты, Пушкин, Жуковский, Тютчев, Козьма Прутков, Борис Шергин, Андрей Белый, Николай Гумилёв, Гёте, «Витязь в тигровой шкуре», «Сказки Шахерезады».
Флоренскому всегда важно было не ограничивать у детей ощущение дома стенами. Дому в детском сознании предстояло разрастись до города, до Отечества, до русской природы и русских храмов. Ради этого — прогулки по Посаду и окрестным лесам, посещение служб не только в Лавре, но и в ближайших скитах. И каждый раз какое-то чудо, сказка, открытие. Каждая прогулка, каждое паломничество для детей — постижение мира, узнавание нового, обучение, но без назидания, принуждения, утомления, живо, интересно, естественно.
С чувством радости и восторга дети возвращались с отцом домой, и дом наполнялся этой радостью, становился не просто жилищем, а храмом, где всё со смыслом, всё с молитвой: и труд, и учёба, и вкушение пищи. Очень любили дети «крестные ходы» по дому: отец Павел надевал епитрахиль и поручи, давал каждому по иконе и, замыкая вереницу юных молитвенников, обходил все комнаты, кропя святой водой.
Письма Флоренского семье из заключения позволяют представить, как он общался с детьми, как умел находить для каждого особый язык согласно возрасту и интересам. Поддержка, напутствия, порой целые лекции по геологии, минералогии, истории литературы и искусства — для старших, и сказки, прибаутки, занимательные истории в духе Брема — для младших:
«Дорогой Васюша! Мамочка пишет о твоём беспокойстве относительно твоих занятий по кристаллографии. Старайся как можно чаще прибегать к наглядным пособиям и моделям. Пространственное воображение, трехмерное у человека на настоящей стадии развития, очень слабо, а при непривычке представлять себе пространственные образы часто просто отказывается работать. Можно быть совсем неглупым — и все же не владеть представлением пространственных образов. Поэтому необходимо помогать здесь моделями…»
«Дорогая Тика, в Лаборатории, где я живу теперь, много интересных для тебя обитателей. Прежде всего кролики, их 12. Большинство их живёт на чердаке и возится там с таким шумом, словно люди. Самый большой из них — тёмно-серый, совсем как заяц и называется Зайчиком. Через каждые 10 дней его взвешивают на весах, таких, как бывают в лавках. На чашке весов он сидит смирно и вообще людей, кажется, нисколько не боится…»
Чувствуется, как через переписку Флоренский ободрялся, как черпал в ней силы. Выживал благодаря тому, что знал: есть куда возвращаться, есть дом — остров спасения посреди житейских бурь. Там держат духовную оборону. Там жена, дети, тёща, там супруга старшего сына, там младенец-внук — все стоят друг за друга, все едины. «Детей, если бы и хотел, не могу воспринимать извне. Вот почему, когда говорят, „много ли детей?“ или „сколько детей?“, я не знаю, что ответить… своих детей я воспринимаю настолько изнутри, каждого как качественно отличного от другого, что не могу считать и не могу сказать, много ли их или мало. „Сколько“ и „много“ возникает там, где единицы заменимы… А каждый из детей незаменим и единствен, и потому их не много и не мало, им нет счёту», — писал отец Павел жене за год до смерти.
Дом всегда мыслился отцом Павлом как цитадель, как семейная крепость. Оттого в 1918–1919 годах часто тревожили жуткие сны об утрате жилища и разлуке с родными. Флоренский видел себя поседевшим Одиссеем, одряхлевшим стариком, вернувшимся в Посад через полвека после долгих мытарств. А город оказывался осаждённым, дом, библиотека и рукописи в нём сожжёнными, семья то ли погибшей, то ли покинувшей пепелище. «Зачем же я живу, зачем не умер я доселе? Где дети мои? Где мои милые? Отчего не ушёл я отсюда с ними!» — стенал среди руин в своих снах осиротевший, с обугленным сердцем Флоренский.
Но наяву дом оставался цел, а жена и дети верны ему. О старшем сыне уже было сказано, теперь несколько слов об остальных детях отца Павла — насельниках дома на Дворянской-Пионерской.
Кирилл Павлович Флоренский. Со вторым сыном Кирой у отца Павла была особая духовная связь. С большим вниманием он относился к его снам, младенческим репликам, вопросам, часто видя в них прозрение мира горнего. Как никто из детей Кира походил на отца по складу ума и души; печалились, радовались, размышляли, одолевали трудности они одинаково: «Не стоит задумываться о будущем, живи настоящим, а будущее само сложится неожиданно для тебя и вопреки расчетам. „Кует крепчайшее звено сцепление косвенных событий“. Вот, к „косвенным событиям“ и надо быть внимательным, они часто оказываются более значительными, чем те прямые, на которых строятся наши расчеты». Именно на Киру, когда старший сын Василий уже создал свою семью, отец Павел возлагал ответственность за воспитание младших, за приобщение их к науке, к чтению, пока ненавязчиво — через иллюстрации, через детские книги и доступные темы.