Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 41)

«Здесь не место говорить о Ваших передержках в передаче моих мыслей — передержках нужных Вам, чтобы скомпрометировать меня общественно. Однако Вы позволяете себе, кроме того, чернить мою личность; равнодушный к этому как частный человек, я, как член общества, не в праве уже оставить подобное отношение к себе без возражения, тем более, что поведение Ваше рассчитывает на безнаказанность: Вам отлично известно, что по сану своему я лишен возможности потребовать от Вас должного удовлетворения. Посему долгом своим считаю предупредить Вас, Николай Александрович, что первая же подобная статья Ваша, марающая моё имя, снимет и с меня требование не выходить за пределы собственно литературы и даст мне нравственное право печатно разбираться в Вашей личной жизни и в Вашей личности», — отвечает письмом Флоренский, видя в нападках Бердяева уже какую-то бесноватость.

И, казалось, здесь бы выступить Новосёловскому кружку единым фронтом, заслонить от ударов своего духовного брата. Но ещё до хулы Бердяева Новосёлов, который не сходился с Флоренским по многим поводам, упрекал за увлечение «подхристианизованным эллинизмом» и общение с «антихристом» Розановым, считая себя последователем Хомякова, организовал на одном из заседаний кружка «общественное осуждение» отца Павла за его статью. Сам Флоренский на это заседание приглашён не был и узнал о нём лишь спустя время от третьих лиц. Другие кружковцы отреагировали на статью гораздо спокойнее Новосёлова, хотя и вынесли «обвинительный приговор».

Позже Новосёлов мифотворствовал, что вскоре после вынесения приговора приехал к отцу Павлу в Сергиев Посад и в итоге долгого ночного разговора поверженный Флоренский, опустив голову, сказал: «Я больше не буду заниматься богословием».

На самом же деле в те дни в письме Булгакову отец Павел негодовал, что Новосёлов подрывает изначальные основы кружка, стремится организовать орден, где вместо дружбы возникает власть, не духовная власть, а власть авторитета, где для борьбы с католичеством и интеллигенцией все средства хороши, вплоть до утаивания фактов и искажения цитат. Как в своё время Мережковскому, Флоренский был готов сказать Новосёлову: «Церковь — не партия».

Особенно больно отцу Павлу было от того, что именно в это время на вечере памяти почившего Фёдора Дмитриевича Самарина он произнёс речь, где звучали слова, являющие во Флоренском славянофила нового поколения: «В добром отношении ко мне Феодора Дмитриевича мне хотелось бы видеть дорогое для себя указание на связь своих убеждений со славянофильством; идейная безродность и культурное самочиние представляются мне наиболее нежелательными, ибо необходимо связывать настоящее с прошлым непрерывною нитью преемства».

Всё произошедшее тем не менее не разорвало отношений Флоренского и Новосёлова. Переписываться они будут вплоть до 1920 года. Переписка двух философов, каждому из которых будет уготована горькая чаша, на год переживёт Новосёловский кружок.

И Московское религиозно-философское общество памяти Соловьёва, и Новосёловский (Самаринский, Корниловский) кружок ищущих христианского просвещения определят в жизни Флоренского очень многое, определят контекст важнейших событий в его судьбе, среди которых Первая мировая война и имяславские споры.

Христолюбивое воинство

6 октября 1914 года. Третий месяц идёт Первая мировая, или, как тогда её называли, «Великая Европейская» война. В Большой аудитории Политехнического музея проходит заседание Московского религиозно-философского общества. Зал на 900 мест полон слушателей, все желают знать, что думают о происходящем главные философы страны. Собран «чрезвычайно сильный цветник» лекторов. Вслед за Владимиром Соловьёвым они попытаются понять «смысл войны», но не условной, не войны-категории, а конкретного противостояния нынешних империй, войны, что разворачивается у границ России.

Первым выступает председатель собрания А. Г. Рачинский. Куда-то делась его неотмирность, блаженность. Он по-прежнему говорит о горнем, но взгляд его остёр, речь тверда:

«Мы боремся и будем бороться до конца с тем звериным ликом, который неожиданно и грозно глянул на нас, когда скинута была Германией маска культурного идеализма, за которую пятьдесят лет прятался онаглевший милитаризм и пошло-буржуазный эгоизм и вандализм».

Аудитория, затаив дыхание, внимает каждому слову.

Следующим за трибуну выходит Е. Н. Трубецкой. Крепкий, высокорослый, широкоплечий князь теперь, кажется, стал ещё могучее, уподобился былинному богатырю. В его выступлении славянофильство перерастает в евразийство. Теперь перед Россией стоит не панславянская задача, Россия должна не только оборонить близкие по крови и вере народы, но взять ответственность за целый континент, за культурное наследие христианской цивилизации. Такова мировая задача России:

«В эти минуты национального вдохновения ощущаем мы единую Россию. Только тогда обретает она это совершенное единство и цельность, когда история ставит перед ней великую цель, которая приподнимает её над нею самою, над её национальным эгоизмом. России нужно чувствовать, что она служит не себе только, а всему человечеству, всему миру. Только тогда она несокрушимо верит в себя и в самом деле хочет победить».

Слушатели рукоплещут гражданскому пафосу Трубецкого, напитываются его богатырской силой.

Вячеслав Иванов покинул свою «башню» из слоновой кости, и теперь его мысль в самой гуще актуальных событий. Вся европейская культура — от Античности до Средневековья, от Возрождения до немецких философов — уполномочила его взыскать по всей строгости с нынешних агрессоров:

«События, которые дали всем нам в годину испытания тяжкого, идя и провожая милых на смерть, дохнуть чистейшим воздухом соборного единения и каждому на себе самом внезапно ощутить, что на долю личности может быть оставлен лишь теснейший участок её повседневного замкнутого сознания, когда вокруг этого островка разольется простор всенародного единомыслия и единоизволения, — эти события, за ходом которых не поспевает человеческая мысль, ищущая их осмыслить, — отмечены печатью судеб вселенских. Сердце знает: вселенское дело творит отечество наше в эти священные дни».

Собравшиеся восторгаются и негодуют вместе с оратором, саркастически усмехаются вместе с ним по поводу страны, возомнившей себя über alles, по поводу нового Фауста, опять искушаемого Мефистофелем.

С. Н. Булгаков — бывший легальный марксист — размышляет о вырождении германского и преображении русского духа:

«Не все призываются к борьбе с врагом внешним, но к борьбе с духовным врагом, расслабленностью и маловерием, призваны все, ибо все мы — Россия, материнское лоно будущего. Явим себя достойными ниспосланного нам жребия и нашего воинства и, верные в надежде, твёрдые в уповании, будем лелеять и взращивать в сердцах наших грядущую, чаемую Россию, и не только Россию, но то, что выше и дороже России, душу её, святую Русь!»

Все сочувственно, соучастливо взирают на философа.

Завершает Владимир Эрн. От него, категоричного, страстного, ненавидевшего всё немецкое и прежде, аудитория ждёт чего-то жёсткого, бескомпромиссного. И Эрн не обманул ожиданий, «заложил мину под всю германскую культуру». Одинаково строгий счёт за немецкое «люциферианство», копившееся веками, он предъявил и промышленнику Круппу, поставившему свои заводы, весь инженерный потенциал на военные рельсы, и Канту, с его «Критиками» и «императивами»:

«Будем же дружно молить великого Бога браней, ныне взявшего в крепкие руки Свои будущее всего мира и будущее народа нашего, о том, чтобы славные войска наши своею духовною мощью и великим покровом Пречистой опрокинули и погнали перед собою бронированные немецкие рати; о том, чтобы катарсис европейской трагедии был пережит нами во всей глубине, и чтобы мы навсегда преодолели не только периферию от зверских проявлений германской культуры, но и стали бы свободны от самых глубинных её принципов, теперь разоблачающихся для тех, кто имеет очи видеть и уши слышать».

По рядам прокатился разноголосый ропот: «Ох, уж этот Эрн! Блудный сын философии! В кого осмелился бросить камень! За что? Причём тут Кант!» Но, быть может, именно Эрн глубже других углядел кантовские корни «сверхчеловека». Именно Эрн уже в 1914 году прозрел иную, более страшную войну, ещё более страшный меч — меч всадника апокалипсиса. Эрн сказал, что во все времена, в любых войнах Россия выходила навстречу врагу с крестом. С тем крестом, с которого не сходят, с которого снимают.

Все члены Религиозно-философского общества оказались едины в своём стоянии за Отечество, в своей вере в силу русского оружия. В таком патриотизме либералы, подобные Гиппиус и Мережковскому, и увидят «осатанелость москвичей». Октябрьское заседание было только началом общественной борьбы: впереди полемика в печати, открытые письма философов друг другу. Но для большинства интеллигентов это будут кабинетные размышления. Мало кто, за исключением, пожалуй, Федора Степуна, воевавшего в составе стрелковой артиллерийской бригады и награждённого четырьмя орденами, тесно соприкоснётся с войной. Но Флоренский посмотрел ей прямо в глаза.

С первых её месяцев Сергиево-Посадское убежище сестёр милосердия Красного Креста открыло лазарет для солдат, поступавших с фронта. При Убежище организовали курсы по уходу за больными и ранеными, на которые одной из первых записалась Анна Михайловна Флоренская, впоследствии много сил положившая на выхаживание страждущих. Но те нуждались не только в медицинской, но и в духовной помощи. Отец Павел начинает пастырски окормлять в Убежище воинов. Но этим его служение не ограничилось.