Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 27)

«Мы разбросаны по лицу земли и неба», — написала она брату в первые дни после смерти Троицкого и прислала цветок с его гроба как земную весточку о небесном. Цветок, преодолевший в письме путь от Тифлиса до Сергиева Посада, не засох, не потерял благоухания. Он источал ароматы той земли, по которой непрестанно тосковал Троицкий. За три года он так и не сроднился с Кавказом, продолжал грезить о родном Толпыгине. Теперь в небесном краю он, наверное, встретил рощи, похожие на толпыгинские, услышал слегка окающую, распевную речь, увидел лики, напоминающие лица толпыгинцев. Его душа вкусила райского мёда.

Однажды в 1916 году в алтарь, где иерей Павел совершал проскомидию, неведомо как залетела пчела: на дворе стояла поздняя осень, да и окна в храме были затворены наглухо. Пчела летала над чашей, впутывалась в волосы, мелькала перед глазами, будто пыталась о чём-то напомнить. Потом так же неожиданно исчезла, как и появилась. Только в середине службы Флоренский спохватился: на календаре 2 ноября — день памяти Сергея Троицкого, которого все эти годы он поминал перед каждой службой, но именно сегодня забыл. И вот так, через пчелу, друг о себе возвестил.

Дружба Троицкого и Флоренского после произошедшей трагедии стала поистине звёздной, но уже не в ницшеанском смысле: не охладевающая дружба людей, разлучённых земным расстоянием. Она превратилась в дружбу небесного сближения, когда очи одного с надмирной высоты недреманно взирают на другого.

Афины и Иерусалим

«Если бы я был сейчас женатым, то мог бы привести в исполнение свои заветные планы — сделаться священником. Может быть, из-за неисполнения их вся жизнь моя будет сломлена», — писал Флоренский матери, ещё будучи студентом Академии. Теперь же, после вступления в брак с Анной Михайловной, слом его жизни не грозил. В марте 1911 года Флоренский подал ректору МДА прошение о принятии священного сана. В начале апреля митрополит Московский и Коломенский Владимир дал своё благословение на рукоположение. 23 апреля Флоренский был рукоположен в диаконы и уже на следующий день — в иереи.

Рукополагал его в Покровском храме Московской духовной академии сменивший ещё в 1909 году епископа Евдокима на посту ректора епископ Волоколамский Феодор (Поздеевский). Консерватор, аскет, ревнитель традиционного православия, он всеми силами боролся с либеральными проявлениями в Академии, что и стало причиной снятия его с ректорского поста после Февральской революции. В начале века на владыку не раз покушались революционно настроенные студенты. Выжить удалось чудом. На суде над одним из стрелявших в него он сказал: «Прошу молодого человека отпустить на волю». Это прозвучало настолько властно, что напавшего действительно отпустили. Позднее епископ Феодор активно противостоял обновленцам, несколько раз оказывался под арестом, прошёл ссылки и лагеря, а в 1937 году принял мученическую смерть за Христа.

Этот аскетизм, духовный жар сердца епископа Феодора были очень близки Флоренскому, но сам епископ рукополагал доцента Академии с некоторым опасением, боясь от него в будущем интеллигентского мудрования с амвона, что часто исходило от высокообразованного священства. Отсюда его архипастырское наставление рукоположенному:

У одного святителя-аскета есть прекрасная характеристика настроения верующей души в период ее обращения ко Христу или в период искания ею Христа Спасителя. Он говорит, что нашему исканию Христа Спасителя часто мешает камень, приваленный к дверям сердца. Этот камень есть нечувствие души, которое не дает человеку спуститься в глубь своего сердца и увидеть свои духовные язвы. Нечувствие или духовное окаменение выводит человека из его внутренней жизни, заставляет его погрузиться в обыденность и суету дел житейских и тем заслоняет от него драгоценную часть его существа — его богоподобную душу.

(А Флоренский уже ощутил, что нить биографии порвалась, началась новая. Да, это не монашеский постриг, не смерть для мира, но это тоже новое рождение.)

Человек, ослеплённый нечувствием, не видит необходимости в Спасителе и Искупителе, ибо не чувствует своих грехов, не переживает своей духовной бедности. Самая Личность Христа Спасителя в этом случае подменяется для него личностью общественного деятеля или какого-нибудь мирового гения. Из Неё выкидывается всё, что в Ней есть самого ценного, самого существенного и святого. Так, по крайней мере, понимали и понимают Христа почти все философы и мудрецы мира сего. Не мне учить тебя этой исторической правде. Ты сам прекрасно знаешь, как Святейшая Личность Христа Спасителя в устах античных и современных нам мудрецов подменялась и подменяется личностью учёного, поэта, реформатора, народного демагога. Дело Христово в устах этих мудрецов сводится к общественному или чисто мирскому служению, и нешвенный хитон Лика Христова раздирается на части их плотским мудрованием. Бойся этого нечувствия, этого духовного ослепления.

(А Флоренский через руку епископа, что не символически, а буквально, осязательно связан с главным Епископом, ощутил на себе Христову длань. Это и покров, и новый крест, что тяжелее, но отраднее прежнего, с ним Павлуша, Павел, Павел Александрович становился отцом Павлом.)

Для тебя теперь предстоит задача спуститься в глубину своего сердца, усмотреть свои духовные язвы и восчувствовать нужду в Спасителе и Искупителе. Он Сам войдет в твою душу и Сам отвалит камень от дверей твоего сердца. Ты только должен стяжать настроение жажды и любви ко Христу Спасителю, той самой жажды и любви, которую явили Ему жены-мироносицы.

Бог явил Флоренскому свою милость, открыл свой мир, открыл пастырское служение как примирение с Господом, как обретение с Ним единого мира. Отныне служение перед престолом Вседержителя стало главным в жизни Флоренского.

Епископ Феодор знал, о чём говорил, предвидел первые искушения, уготованные молодому иерею.

Окружение Флоренского поразилось его поступку. Учёбу в Академии ещё можно было понять и принять — это всё же основательное образование, но рукоположение, как казалось и некоторым светским друзьям юности, и матери, загонит Флоренского в очень узкие интеллектуальные, творческие и житейские рамки. Человек, воспитанный в семье инженера, талантливый математик, самобытный преподаватель, знаток античной философии, поэт и публицист, принятый в кругу символистов, вдруг обременил себя саном. Причём обратился не к аристократичному католичеству, под внешнее обаяние которого подпадал даже Владимир Соловьёв, а к «мужичьему» православию. И это в эпоху, когда кругом столько оригинальных религиозных учений, теософия, спиритизм. Когда редкий интеллигент не бросил камень в сторону церкви, не обвинил её во всех русских бедах начала века.

Но пример Флоренского, его рукоположение стали новым тараном, что разрушал стену уже не между наукой и богословием, как его работа «О религиозной истине», а между церковью и интеллигенцией. Глядя на непоколебимость Флоренского, видя его силу духа, искренность, способность прозревать через своё служение нечто неведомое другим, многие не только воцерковились или после долгих скитаний вернулись в лоно Православной церкви, но и тоже стали священниками, изжили в себе «интеллигентщину», которая так претила Флоренскому. Отец Павел особенно горячо не принимал её в церкви, не принимал кичение знаниями, считал, что нечто сохранённое вне рассудочного понимания, сбережённое в тайне гораздо ценнее. Порой сельский батюшка с провинциальной семинарией за плечами, «простец» ближе к духовной истине, чем умудрённый «академик». Истина любит храмовый полумрак, тёплый, смиренный огонь свечи перед иконой, а не искусственный, холодный электрический свет, проявляющий всё вокруг, но отчуждающий от всего.

При этом Флоренский вовсе не отрёкся от науки и преподавания, они по-прежнему оставались его особым предназначением. Епископ Антоний не благословлял своего духовного сына служить на сельском приходе, в Благовещенском храме, что в трёх километрах от Сергиева Посада, куда был сначала приписан Флоренский. Не благословлял именно потому, что это помешало бы преподаванию в Академии и научному труду. Каждый человек, как давал понять владыка Антоний, угоден Богу на своём месте, угоден своим дарованием, тем, что он может делать лучше прочих.

«В о. Павле встретились и по-своему соединились культурность и церковность, Афины и Иерусалим», — писал Сергей Булгаков — один из тех, кто стал священником вслед за Флоренским. «Iereus» — именно по-гречески именовал его «священником» Василий Розанов, указывая на единство в отце Павле античной Греции и православной Византии, на единство в нём философа и пастыря.

После рукоположения изменилось и философское миропонимание Флоренского; в его работах стало больше личного, задушевного, больше откровений и прозрений. «Наука, искусство мне опостылели, стали безвкусны, пресны, неучёны. Зато семья мне сделалась какой-то уплотненной, более близкой… простая жизнь стала близкой», — будет признаваться он через две недели после принятия сана. А через пять лет сделает запись в дневнике: «Что делал бы я, как жил бы без сана? Как метался бы и скорбел… Как плохо было бы Анне со мною и детям. И теперь нехорошо, но так мы все погибли бы. Правда, было много страданий, много неприятностей, связанных с саном, но что они все в сравнении с даром благодати!»