Михаил Калашников – Летом сорок второго (страница 13)

Виктор, шедший первым и ведущий за собою на веревке корову, заметил, как к его ногам сверху свалилось несколько комьев глины. Он задрал голову, увидел двух чужеземных солдат, равнодушно смотревших на кравшихся по дну оврага людей. Кочаныха стала отчаянно нахлестывать корову хворостиной, вполголоса торопя Ольгу и детей.

Выбравшись из теснины ярка, они оказались у крайних хат Хвостовки. Их окружила группа незнакомцев. Открытые руки в закатанных по локоть мундирах, загорелые и не тронутые солнцем, с часами и бронзовыми браслетами на запястьях, черные от густых волос и гладкие, юношеские.

– Матка! Рус – Дон! – сквозь смех прокричал один и махнул в сторону реки, толкуя о бегстве Красной армии на левый берег.

Мало понимая смысл, Кочаныха приложила руку к груди, широко улыбаясь, закивала головой:

– Хорошо! Хорошо!..

Солдаты всем скопом рассмеялись.

От страха дыхание Тамары стало прерывистым, перед глазами поплыли разноцветные пятна. «Хоть бы не тронули!» – думала она, неуклюже, боком, протискиваясь между немцами.

Боря, вцепившись руками в шею Антонины, украдкой поглядывал из-под ее платка на страшных и неизвестных ему чудовищ. Оружия на них несравнимо больше, чем на отступавших красноармейцах. Все в ремнях, в амуниции, в никелированных блестяшках и железках. Антонина ничего не видела перед собой. Краски слились в одно неразличимое пятно, и лишь капелька застывшего вишневого сока, проступившая сквозь кору, янтарем блестела на солнце. Заметив, что дочь близка к обмороку, Ольга схватила ее за рукав сорочки, потащила следом.

Немцы вошли в село со стороны Подгорного около пяти часов вечера. Сначала проехала небольшая разведка на мотоциклах, убедилась, что на этом берегу не осталось красноармейцев. Затем потянулись вереницы грузовиков, везущих в кузовах солдат и воинское снаряжение. Когда пыль немного улеглась, на дороге показалась пехота на велосипедах. Со стороны Басовки, перевалив Семейскую гору, в село влилась маршевая колонна тысячи в полторы.

Офицеры, употребляя уважительную форму «пан», с помощью немецко-украинских разговорников налаживали контакт с белогорцами, не сбежавшими от бомбежек за село. Женщинам рассказывали о вагонах мануфактуры, якобы стоявших на станции в Россоши, и в скором времени обещали эту мануфактуру бесплатно раздавать. Некоторые жительницы млели от лестного обращения «пани» и уже потирали руки в предвкушении дармовой мануфактуры, забывая, что придонская земля еще не впитала кровь невинных детей, погибших от «любезных» обстрелов с воздуха. Другие же крестьяне, с более сметливыми глазами, замечали в ранцах незваных солдат трикотажные майки для подростков, детские туфли, носочки, женское шелковое белье. «Это, видимо, пока не пришли те самые обещанные мануфактурные вагоны», – объясняли они друг другу.

Немцы заняли выгодную позицию – двухэтажную школу на холме. Через окна на двор полетели кипы книг, карты, стенды, наглядные пособия. В горсаду почти разом прогремело два взрыва: разлетелись на куски оба бетонных бюста.

Встречая на улицах мужчин призывного возраста, немцы проводили пятерней по голове, как гребешком, определяя, давно ли тот дезертировал. Многие из захватчиков с первых минут пытались подружиться с сельской ребятней. Подзывая детей, они протягивали им конфеты в ярких фантиках, приглашали угощаться, ничего не боясь. При виде конфет у детей загорались глаза, они с недоверием поглядывали на незваных гостей и не решались забрать угощение. Немцы оставляли горсти конфет на завалинках и, отойдя на расстояние, глазели на драки, возникавшие между детьми при дележке заграничных конфет.

Ольга с детьми пробиралась через сады в родное подворье. На улицах гудели моторы, из дворов доносилась немецкая речь. Оккупанты таскали из уличных колодцев воду, лили в корыта и ночва, захваченные в домах, плескали друг на друга из кружек, опрокидывали на себя ведра. Хозяйки ставили на огонь ведерные чугуны, грели воду для чистоплотной нации.

В огородах тоже командовали гости, быстро ставшие тут хозяевами. Выдирали из земли недозревшую картошку, в котлах полевых кухонь плавала домашняя птица, зонтики укропа, под ножами поваров весело скрипела зелень и пастернак.

Семья Журавлевых вернулась домой. В окнах хаты не осталось стекол, во дворе зияла воронка, побеленная стена хаты покрылась оспинами осколков, вишни в палисаднике стояли с иссеченными ветвями.

Виктор поймал пасшегося за сараем ничейного коня, наверное, казенный жеребец из сгоревшей фермы. Привязав к мертвой корове веревку, Виктор выволок ее на улицу и сбросил в воронку, присыпав сверху землей. Затем достал лопату, вырыл рядом с обгоревшим солдатом, погибшим у межевого плетня, неглубокую яму. Взяв мертвеца за лодыжки, попытался подтащить его к краю ямы, но паленое мясо отвалилось от ног, оголив белые кости. Виктор невольно передернулся. Уперев черенок лопаты в тело, парень скатил его на дно ямы.

Он вспомнил о двух раненых, оставленных у колодца, поспешил проверить, не забрал ли их кто-нибудь, но обнаружил застывшие трупы. Один из них, с развороченной ключицей, в предсмертной агонии долго сучил ногами по земле, прорыв в ней глубокие борозды. Другой, упершись на затылок и пятки, выгнулся дугой. Этих солдат Виктор не стал закапывать у колодца, опасаясь, что они отравят воду, оттащил в соседский двор.

Тамара с Антониной хотели собрать на стол и заметили пропажу в кладовке – яйца и молоко: немцы уже успели прошвырнуться. Догадка серьезно встревожила Ольгу Гавриловну. Она бросилась в дальнюю комнату, сорвала висевшие на стене наградные листы своего мужа. Позвав старшую дочь, женщина велела ей зажечь стеариновую свечу. Огонек разгорелся на конце тонкой веревочки, и Ольга без колебаний поднесла к нему оба листа. «Красный партизан», сделанный из плотной бумаги, плохо горел. Знать бы наперед, что после оккупации по этим листам будут выдавать продпайки, может, Ольга и нашла бы способ их утаить.

Тамара в последний раз поглядела на знакомые с детства, сжираемые огнем буквы. Вместе с ними уходила часть жизни. И детство ее преждевременно уходило.

Глава 18

7 июля. Казинка. Эвакуируют скот. Весь день в воздухе немцы. Пикируют на аэродром и паромную переправу, бомбят ее второй день, но ничего сделать не могут. Машины шли по огненной улице, через огонь, заливали его ведрами. Вечером распространился слух о взятии Павловска – десант. Я успокаиваю, бойтесь очевидцев!

– Мать честная! – развел руки Соболев, увидав перед собой Шинкарева. – Флибустьер! Ни дать ни взять.

Вид у лейтенанта колоритный: сапоги запыленные, голенища сбились в «гармошку», рукава гимнастерки закатаны, из-за пояса торчит трофейная финка и «вальтер».

Слава застегнул воротник гимнастерки, одновременно докладывая:

– В могиле около Дома Советов похоронено больше двухсот человек. Многих закопали у себя во дворах и огородах местные жители. На окраине села мною был встречен противник на трех мотоциклах. Я с подразделением принял бой. Было уничтожено пятеро гитлеровцев и один пленен. Наши трофеи составляют два ручных пулемета, два карабина и один пистолет. В моей батарее потерь нет.

– Хвалю, лейтенант! Ты последним вернулся, остальные похоронные команды уже здесь… – Соболев хотел что-то добавить, но его прервал знакомый гул в небе. – Тьфу ты! Опять начинается, – скрипнул зубами майор.

Самолет миновал Белогорье, снизился за переправой. Молотящие воздух винты пригнули людей к земле. Пилот дал круг над узким полуостровом, выеденным донской петлей, ударил по зарослям из пулеметов. Шинкарев видел, как через распластавшегося под деревом солдата прошла очередь, парень дернулся и зажал руками ногу. Слава подскочил к нему, у солдата из ляжки била кровь. Самолет развернулся к Белогорью.

– Погоди, сейчас мы к санитарам, – сказал Шинкарев, взваливая бойца на спину и торопясь к машине с красным крестом.

Самолет резко свернул с прежнего курса, лег при крутом повороте на крыло и с ревом понесся к земле. Слава, согнувшись под ношей, видел мелькавшие под ногами камни шоссе, слышал нараставший рокот пропеллера, вжимавший в землю. Ему казалось, что на плечах его не раненый боец, а сам самолет.

Выпустив очередь, самолет вышел из пике. Шинкарев увидел сноп пыли, выросший под ногами, и только потом рухнул от страшного толчка. Лежа на животе, он чувствовал, как внутри него клокочет, рот наполнился кровью, а раненый на спине затих. Гул самолета пропал, Слава его больше не слышал, голоса солдат доносились как сквозь вату:

– …проклятый, сквозь обоих пулю пустил…

– Верхний готов. Зачем лейтенант сунулся?

– За смертью.

Его отнесли к «санитарке», и она покатила к Павловску. Оттуда машину завернули к Елизаветовке – город эвакуировался. Начальство, военное и гражданское, было встревожено, никто не брался предугадать, остановится враг на правом берегу или махнет дальше через Дон.

Когда «санитарка» замерла у госпиталя в Елизаветовке, Слава был уже мертв. Его похоронили в скверике, недалеко от сельского клуба.

Глава 19

Сумерки сгустились над Доном, наступала первая оккупационная ночь. В прибрежных селах и крупных деревнях заглохла суетливая переправа, клокотавшая все эти дни. Только в маленьких рыбацких хуторках и на безлюдных береговых кромках еще шла тихая людская возня. Кто умел плавать, бросая оружие, каски и тяжелое снаряжение, безмолвно лез в воду. Искали хоть какую-то опору – бревно, доску, потому как лодок и плотов вовсе не осталось.