Михаил Калашников – Летом сорок второго (страница 12)

Прицелившись в водителя на головном мотоцикле, Слава затаил дыхание, как на учебных стрельбах, и плавно нажал спуск. Водитель резко вильнул в сторону, мотоцикл упал на бок. Сидевший позади водителя человек, одетый почему-то в гражданское, распластался на земле. Немецкий офицер выпал из люльки и погнался за своей укатившейся фуражкой. Два остальных мотоцикла замерли, в люльках завозились стрелки, приводя пулеметы в готовность. Быстро передернув затвор, Шинкарев снова прицелился.

Пуля попала во второго водителя, прошла через него насквозь и увязла в груди сидевшего позади него солдата, которого Лернер пересадил из люльки головного мотоцикла еще в Россоше. Оба мертвеца свесились в люльку, мешая пулеметчику, сидевшему в ней, открыть огонь.

Огненный веер из третьего мотоцикла наугад прошил заросли камышей, борта и кабины обездвиженных полуторок. Третьим выстрелом Слава утихомирил бивший вслепую пулемет.

Поймавший свою фуражку офицер подбежал к единственному уцелевшему мотоциклу и запрыгнул на заднее сиденье. Водитель с места развернулся, на подкрылок его коляски успел взгромоздиться человек в гражданском. Мотоцикл удалялся, безвольно болталась в люльке голова мертвого пулеметчика, но Шинкарев успел сделать еще один выстрел. Сидевший на заднем сиденье немецкий офицер взмахнул руками, ткнулся в спину водителя, а потом на полном ходу свалился в придорожную пыль. Мотоцикл скрылся за горой. Из люльки второго мотоцикла выскочил уцелевший пулеметчик с высоко поднятыми руками, он так и не успел воспользоваться своим оружием.

Слава стянул пилотку и вытер катившийся со лба пот. Сев на краю ямы и спустив ноги, дрожащими руками он похлопал по карманам лежащего рядом мертвого советского шофера. Нащупав пачку папирос, лейтенант глубоко затянулся.

Из камышей показались его бойцы. Чувствуя вину, они подошли, понурив головы, встали перед ним шеренгой.

– Товарищ младший лейтенант, – замямлил Колчанов, – не отдавайте нас под трибунал, мы растерялись…

Возможно, в другой раз Шинкарев не удержался и заехал бы ему по морде или, на худой конец, наорал бы на них, выматерился вволю, но не сейчас. Слава просто сидел и курил.

– Возьмите свое оружие, Колчанов, – тихо выдавил он.

Колчанов решительно бросился к винтовке.

– Сейчас пойдем и осмотрим немцев, – угрюмо продолжал Шинкарев. – Может, среди них есть раненые. И поскорей скрутите этого, что сдается, пока он не передумал.

Они подошли к первому мотоциклу. Водитель лежал на животе, заломив под себя руку. На втором мотоцикле парой замерли оба скошенных одним выстрелом. У водителя, чуть ниже входной пулевой дыры, на кителе был прицеплен значок «За ближний бой»: из связки дубовых листьев торчал кинжал с перекрещенной ручной гранатой.

– Обыскать, заберите оружие, – приказал Шинкарев, указав на замершего с поднятыми руками немца.

Колчанов охлопал его с ног до головы и, вытащив торчащий из-за голенища нож с наборной ручкой, протянул его лейтенанту. На лезвии трофея Слава увидел гравировку: из колышущихся волн неспокойного моря поднималась половинка солнца, а рядом надпись: «Fin».

– Свинтите пулеметы с люлек, – засовывая за пояс нож, распорядился лейтенант, – посмотрите: в багажниках у мотоциклов должны быть аптечки.

Слава пошел к последнему убитому им немцу. Офицер, раскинув в стороны руки, смотрел остекленевшими зрачками в небо. Пуля вошла ему между лопаток и вышла из солнечного сплетения, вырвав порядочный кусок мяса. Черный китель и голубая рубашка были залиты кровью. Где награды? Где звания и почет? Там же, где и леденящие душу рассказы у камина и раскрытые от удивления рты будущих внуков. В небытии.

Глава 16

Еще на рассвете, когда немцы были на подходе к Россоши, Сергей Гаврилович Медков выехал на бричке из города, перегоняя в Лиски коровье стадо в несколько сотен голов. По дороге попадались ехавшие на телегах жители, но не было того ажиотажа, что царил накануне. В воздухе повисло неизведанное и страшное, деревни затаились в безмолвии, готовясь к самому худшему. Про Белогорье говорили: переправы там больше нет, самолетов вчера прилетало под сотню. Надо идти на юг – к Богучару, но это крюк большой, до Колодежного ближе, но и там налеты, бомбежки, обстрелы.

За Сагунами от встречных беженцев Сергей Гаврилович узнал, что паром в Колодежном тоже потоплен. Оставалась надежда на паром в Колыбелке, и Медков дал указание погонщикам забирать еще севернее – сворачивать на Хвощеватку.

Он доехал туда за полдень. Встречные бабы рассказали: «На старой кобыле проскакал какой-то партейный. На ходу кричал, будто вдоль Дона чешут немцы, отсекают наших от реки».

Последней возможностью просочиться меж Доном и сжимавшимися щупальцами было Костомарово. Зная о небольшом острове против села, Медков решил переплавлять скот вплавь. На подъезде к Костомарову из растущего у дороги терновника выскочили солдаты. Они окружили скот, погонщиков выдернули из седел, вскочили на дрожки к Медкову. Один схватил его за грудки и швырнул на дорогу. Потом подняли с земли, поставили на ноги.

На левых рукавах солдат были повязки с красно-белым домино и надписью «Hrvatska», а на пилотках вместо кокард – латинская буква «U». Солдаты говорили на языке, из которого Медков понимал отдельные слова, а порой даже фразы. Летели злобные восторги:

– Komunistički! Komunistički![4]

Вспомнив содержание некоторых довоенных газет о международной обстановке, Сергей Гаврилович догадался:

– Братья! Югославцы…

В лицо посыпались удары. Белокурый солдат, тряся Сергея Гавриловича за шиворот, брызгал слюной:

– Ono što želite Jugoslaviju, рas Židov? Sada ste na crijeva će objaviti![5]

– Я не коммунист! – закрывался от ударов Медков. – Клянусь Богом!..

– Breshesh, boljševik! – свирепел блондин. – Ne možete usudio ukaljati ime Gospodnje njegove lascivne usta![6]

– Клянусь, братцы! – убеждал усташей Медков и крестился по-православному.

Загалдели все разом. Блондин вытащил тесак с широким лезвием.

– Sada smo odsječeni prstima, – процедил он сквозь зубы, – još uvijek nisu potrebni, jer vi ne znate kako ih treba staviti u znaku križa. Od sada ćete biti kršteni panj[7].

…Спустя многие годы, лежа в кровати перед смертью, Сергей Гаврилович терзался мыслью: почему они не исполнили своих угроз? После войны он слышал рассказы фронтовиков, говоривших о русских деревнях, выжженных дотла усташами на пути к Сталинграду, о зверствах их в самой Югославии…

Его распластали посреди дороги, придавили коленом голову, навалились на руки, под правую ладонь положили приклад карабина, обшарили карманы. Перед глазами Медкова колыхалась бронзовая медаль с отчеканенной надписью: «Za poglavnika i za dom». Лазивший по карманам усташ извлек кипу казенных денег, протягивая их блондину, занесшему нож над головой, сказал:

– Hej, Stevo, pogled na njega puno sovjetskih rubalja. Možda, je to veliki «naletjeti»?[8]

Тот стал рассматривать туго набитые пачки купюр, убрал оружие в ножны и вынес вердикт:

– Hajde, to će dostaviti Rossosh, komandant, neka su Nijemci razumiju. A možda bi mu nagradu? Janko ide sa mnom, Yoso i Ante. Dajte im uhvaćeni konji, goveda i rotirati u suprotnom smjeru[9].

Сергею Гавриловичу велели идти рядом с дрожками и не отставать. Стадо гнали ходкой рысью, Медков бежал трусцой. Он быстро выдохся, держался за выпуклый бок дрожек, сплевывал слюну. Страх не сковывал ног, а наливал их, обессиленные и глухие к боли, новыми силами. Не выдерживавших темпа и отстающих коров усташи без проволочек достреливали. Бывший начальник заготскота знал, что его жизнь сейчас не ценнее коровьей.

Со шляха хорваты увидели речушку и повернули к ней. Пока животные жадно пили прогретую воду, хорватский старшой велел Медкову отцепить болтавшееся на дрожках ведро и поискать воды попрохладней – невдалеке виднелся хутор. Усташ смерил пожилого доходягу взглядом: такой не попытается сбежать, вымотала дорога, да и умрет со страха.

Дошагав до ближайших деревьев, Медков обернулся, бесшумно поставил ведро и рванул в сторону от хутора. Такой прыти он не видал от себя даже в молодости. Через пару километров бешеного бега в глазах начало темнеть. Завалившись в высокий бурьян, Сергей Гаврилович слышал, как сердце выламывает ребра из груди. Он понимал, что медлить нельзя, надо бежать, если усташи его настигнут, то теперь не пожалеют. Но время шло, силы не возвращались, а погони не было слышно.

Глава 17

С моста видно, как в водах реки разыгралась беда. Подо мной на дне реки видны перевернувшиеся и врезавшиеся друг в друга орудия и автомашины. Рядом с ними затянутые на глубину утонувшие лошади, над которыми потоки воды, зеленоватой и прозрачной, будто скользящей по жизненным формам, которые сохранились в леднике.

Весь день Журавлевы и Кочаныха просидели в овраге. Стихли вчерашние страсти. В небе больше не висел противный самолетный гул, хотелось верить, что все это было дурным сном. Ближе к вечеру Ольга решила возвращаться в село, думая, что немцев отогнали, раз стрельбы не слышно.

Семейство двинулось по дну оврага. Он начинался в Поляковой узкой промоиной и выходил на окраину села широкой рыжей горловиной с глинистыми склонами – к Хвостовке. Ярок становился глубже, стенки его обрывистей.