Михаил Ишков – Тит Антонин Пий. Тени в Риме (страница 29)

Женщина всплакнула.

– После всего, что произошло со мной, я не могу считать себя достойной его. Я хочу побыть с тобой. Я вся в твоей власти. Ты можешь в любую минуту выгнать меня, продать самому проказливому старикашке. Если ты сообщишь обо мне, нас насильно разлучат. Я на все готова, но только дай мне возможность хотя бы еще немного побыть с тобой.

Наслаждение было столь сильным, изнеможение столь приятным, что он выразился кратко и определенно:

– Живи. Будь рядом. Я сам отвезу тебя в Рим, а там мы с твоим дядей уладим этот вопрос.

Женщина накинулась на него, шептала долго и страстно… Потом оседлала, и с тем же восторгом, с переменой положения тел, объятиями, закидыванием ног и поклонением очаровательным ягодицам, – они вновь отправилась в длительное и незабываемое путешествие.

Потом были и хриплые выкрики, и жесткие и болезненные хватания, исступленные удары мужским молотом, доводившие раскалившееся лоно Пантеи до умопомрачительного служения богине любви…

Угар любви схлынул через неделю.

К тому времени Пантея уже прижилась в маленьком домике, предоставленном Бебию Корнелием Лонгом. Она уже вовсю командовала на вилле, состоявшей из небольшого двухэтажного жилого строения, бассейна со ступенчатым спуском к воде, прилегающего садика, обсаженного яблонями и сикоморами (фикусами) и двумя финиковыми пальмами у главного входа, выходившим на небольшую площадь с колодцем и стелой, изображавшей голову льва.

Короткая улочка, упиравшаяся в тупиковую площадь, вела на центральный проспект Александрии, рассекавший город с запада на восток.

Усадьба когда-то принадлежала римскому чиновнику и после еврейского восстания, случившегося в городе около двадцати лет назад, когда Траян вел войну с Парфией, в качестве гостевого дома досталась службе фрументариев, следивших за поставками хлеба в Рим.

Это были жуткие месяцы, обернувшиеся неслыханными для городского великолепия разрушениями. Явившиеся из Палестины истеричные проповедники взбунтовали евреев, заселявших восточные кварталы города. Они воспламенили своих приверженцев известием, что на землю во исполнение пророчества явился мессия, посланный Творцом спасти еврейский народ. Они кричали, что наступил «день гнева» и ярость Яхве должна обрушиться на врагов.

Мятеж очень скоро превратился в регулярную войну между приверженцами иудейского культа, составлявшими более трети населения тогдашней Александрии (а оно тогда насчитывало около миллиона), и всеми остальными жителями города – египтянами, греками и италийцами. Сначала восставшие имели успех. Префект Египта, Корнелий Луп вынужден был отступить. В Александрии началась паника. Греки, египтяне и римляне укрылись вместе с Лупом в западной части города, из которого устроили укрепленный лагерь.

На их беду, в начале весны к Александрии с запада, из Киренаики – то есть с противоположной стороны, – приблизилась орда обезумевших евреев, целью которых было объединиться со своими единоверцами в Египте, откуда они намеревались двинуться в Иудею, и, если бы полководцу Марку Турбону и его когортам, встретившему бунтовщиков в боевых порядках, не удалось разгромить их, – городу было бы несдобровать.

Избиение восставших было поголовным.

Легионеры никого не щадили. В резне участвовали все, даже обозники, рабы и лагерные шлюхи. Киренаикские бандиты рассеялись по всему Египту, вплоть до священной Фиваиды (в среднем течении Нила), и везде их безжалостно и зверски убивали. Никто из безумцев даже не пытался просить пощады. Они сами бросались на мечи, в пламя костров, воспевая своего бога, якобы не бросившего их в несчастье и доказавшего, что его царство близко.

В те же дни Корнелию Лупу удалось окончательно подавить очаги сопротивления в самой Александрии. Прорвавшиеся в сторону Иудеи евреи укрылись в пустынях Синая, где, невзирая ни на какие трудности, стремились добраться до стоянок мятежных арабов, называя их «братьями».

После подавления восстания квесторы насчитали более двухсот двадцати тысяч трупов. Это почти все население провинции, которая превратились в пустыню.

С тех пор город, основанный великим Александром Македонцем, отстроился, раздвинул границы, о чем Бебий подробно написал в послании Марку в Рим.

Что касается путешествия к пирамидам, Бебий не мог ничем похвастаться.

Нератий Приск, обещавший предоставить верблюдов, исчез, а в канцелярии префекта к просьбе выделить охрану отнеслись более чем прохладно. Чиновники отводили глаза, отсылали от одного к другому, ссылались на то, что после его приезда на город обрушилась новая беда – на улицах Александрии начали разбойничать тени. Кто скрывался за этими нападениями, городским властям выяснить не удалось, однако орудовали злоумышленники дерзко. Запоздавших путников внезапно встречал исступленный собачий лай, затем путь преграждала повозка, над которой вырастала гигантская, неясная и пугающая фигура в черном, потом со всех сторон налетали тени, и начиналось избиение.

Несколько таких случаев привели город, давно не знавший подобных ужасов, в состояние паники.

Пантея умоляла Бебия не выходить по ночам, а уж если визит нельзя было отложить, брать с собой надежную охрану, которую следует непременно вытребовать у Вителиса. Она настаивала, что одного Храбрия будет недостаточно.

Оно, может, и так… Бебий вовсе не собирался бездумно рисковать жизнью, однако и посвящать чужих людей в свои секреты не собирался, тем более что слежку за собой он обнаружил сразу, как только оставил на своем столе в спальне недописанное в Рим письмо.

Вернувшись, чтобы окончить описание великолепного города и его достопримечательностей, он обнаружил, что кто-то посмел развернуть запечатанный свиток и ознакомиться с его содержанием. С того момента, трезво оценивая опасности, которые угрожали ему в Александрии, он начал запирать свои записи в особый ящик, за которым приказал следить Филомузу, а Храбрия попросил приглядывать за живущей в усадьбе прислугой.

Их было пятеро. Старая кухарка, ее супруг, исполнявший обязанности прокуратора, их сын, приглядывающий за садом, и два дряхлых старика, один из которых являлся сторожем и по совместительству набивальщиком матрасов, а другой – выщипывателем волос. Он сразу предложил гостю свои услуги, на что тот по наивности согласился. Этот «мастер банных дел» драл волосы с такой неуемной страстью, что Бебий взвыл от боли и далее подмышек его не допустил. Вот еще что поразило Бебия – здесь, как и на всем греческом востоке, вода не текла из кранов постоянно. Они закрывались наглухо, чему удивлялись все римляне, ведь у них в столице мира вода текла не прерываясь. Иначе и быть не могло, ведь для любого италийца текущая вода священна, а запруженная служила источником всякого нездоровья, гнили и скопищем нечистой силы.

За эти дни он нанес несколько визитов, в частности наставнику местной христианской общины Евмену, которому передал письма от Эвтерма и римского пресвитера Гигина, затем посетил Публия Христогона, ближайшего советника префекта, с которым познакомился на пиру у Вителиса, и попросил посодействовать в получении проездных документов и выделения охраны. Ничего толкового от здоровенного, мрачноватого, погруженного в какие-то свои мысли чиновника Бебий не добился. Христогон уходил от прямых ответов, ссылался на свою малозначимость, что якобы подтверждалось невозможностью предугадать будущее и его малым рангом – viri egregi («отличный муж»). Весь разговор свелся к попытке уговорить гостя похлопотать за него в Риме насчет получения следующего чина viri perfectissimi («превосходнейший муж»).

Правда, случались и более приятные встречи. Однажды утром к нему явился посланный легатом Муцианом молодой центурион с приглашением посетить легионный лагерь.

Вояка приехал ранним утром в сопровождении двух конных воинов и начал с такой силой долбить в дверь, что переполошил всю прислугу. Храбрий даже обнажил меч, а Пантея, пригревшаяся на ложе, с перепугу вскочила и бросилась к маленькому, забранному прозрачным стеклом окну.

Бебий спросонья отметил только, что у нее на пояснице выделялась красноватая ссадина, которая обычно бывает при бичевании.

Он приказал ей отойти от окна и не «пялиться», на что женщина удивленно ответила:

– Там какой-то вояка. Лица не разберешь, но симпатичный и злой, просто ужас…

Женская логика, как всегда, позабавила Бебия – лица не разберешь, но симпатичный.

Он приказал ей удалиться на женскую половину и носа не высовывать, а сам, торопливо напялив тунику, спустился встречать гостя.

Встретил в атриуме, возле имплювия.

Гость в парадных доспехах, в сопровождении двух полуголых воинов первым делом одобрил присутствие Храбрия, сжимавшего ручку дакийского меча.

– Верное решение, Бебий. Всегда надо быть готовым к неприятностям. Мали ли, а вдруг меня послали арестовать тебя? Или принудить к самоубийству? Что ты скис? Не узнаешь, приятель?

Бебий всплеснул руками:

– Боги, кого вы послали мне в такую рань! – Потом, повернувшись к Храбрию и понизив голос, прошипел: – Спрячь оружие! Привет, Авидий! Как ты здесь оказался?

– Послан к тебе напомнить о приглашении моего командира посетить легионный лагерь? Я твоего отца не знал, но много слышал про «железную лапу». Помнится, ты в Антиохии ни разу не упомянул о его подвигах, все только философия, попойки и короткие вылазки в стан местных красоток. Зря все-таки ты не остался служить, сейчас уже был бы легионным трибуном. Я, например, пока еще центурион, но лиха беда начало. Что ты стоишь? Собирайся, конь для тебя уже готов. Кого возьмёшь с собой? Этого молодца, – он указал на Храбрия.