Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 40)
Добрую половину моей комнаты занимала очень широкая, рассчитанная явно на двоих кровать с пружинным матрацем на ней. На матраце — ничего: ни простыни, ни подушки, ни одеяла. Вероятно, мне дали бы все это, если бы я попросил. Но попросить я не догадался, а может быть, постеснялся. Да к тому же, исследовав матрац, я решил, что и так будет хорошо: я ведь еще ни разу не спал на таком удобном, пружинящем матраце, хотя он и не был ничем застелен.
И действительно, по вечерам я отлично устраивался на нем, положив под голову что придется, и, укрывшись своей теплой бекешей, немедленно засыпал сном праведника. Мой безмятежный сон охранял покрытый белым покрывалом высокий человеческий скелет, неподвижно и безмолвно стоявший возле кровати, прямо у моих ног.
Для какой надобности был приготовлен этот скелет, почему он стоял в моей комнате, я не знал и не пытался узнать. Но в течение целого месяца, проведенного мною в лазарете «Трудовое братство», никаких недоразумений, никаких конфликтов между нами не было, и я нисколько не боялся находиться вместе с ним в одной, даже темной, комнате.
Дверь моей комнаты выходила в довольно обширный, квадратный по форме зал с низким потолком и цементным полом. К этому залу примыкали две другие комнаты, уже отнюдь не темные, с окнами на Неопалимовский переулок. Обычно в них жили в ожидании назначения в часть выписавшиеся из лазарета военные — почему-то все больше прапорщики, подпоручики, поручики. Жили они дня по два, по три. А потом уезжали, а в комнатах поселялись другие.
В том же зале у двух окон, выходящих во двор, за своим письменным столом работала письмоводительница лазарета. Работать ей приходилось очень много, потому что вся канцелярия лазарета лежала на ней одной. Очень часто домой она могла уйти лишь поздно вечером.
Посреди зала стоял большой продолговатый стол. За ним мы завтракали, обедали и ужинали. Мы — это временно проживающие в двух комнатах военные, письмоводительница и я. Еду нам приносили из кухни лазарета.
Особое мое внимание привлекал стоявший у стены «квадратного зала», совсем рядом с дверью моей комнаты, небольшой стол, буквально заваленный «тонкими» иллюстрированными журналами. Там, думается, можно было найти все журналы подобного типа, какие только выходили в Москве и Петрограде.
Я скоро заприметил две немаловажные вещи: во-первых, количество журналов на столике не только не уменьшается, а, наоборот, увеличивается за счет поступления новых номеров; во-вторых, никто и никогда не читает этих журналов, никто не интересуется ими.
Поэтому очень часто я подсаживался к столику, который, словно магнитом, притягивал меня к себе, и начинал разбирать журнальные залежи. То, что мне особенно нравилось, я откладывал в сторону, а потом переносил в свою темную комнату и складывал на широчайшем матраце, как бы сооружая для себя «подушку». Но тайным желанием моим было увезти эти отобранные мною журналы домой — в Глотовку. Я думал, что осуждать за это меня никто не стал бы: ведь здесь эти журналы никому не нужны, а в Глотовке… ох, как здорово было бы, если бы они очутились там!..
Поселившись в лазарете «Трудовое братство», я в самые первые дни буквально изнывал, не зная, как убить время, что делать, куда девать себя: я еще не привык к новому месту, к новому для меня распорядку жизни, не сжился с людьми, с которыми довелось встретиться, и даже немного побаивался их. Да и люди эти, казалось, не замечали меня, хотя я был рядом с ними.
Исключение составлял, пожалуй, лишь швейцар Яков (так его звали все, а я — дядей Яковом). Он со своей женой жил в маленькой комнатенке, расположенной в вестибюле под лестницей, которая вела в верхние этажи здания. И именно он принял во мне живейшее участие.
Дядя Яков постепенно и как бы совсем незаметно начал приучать меня к новой обстановке, к людям, работавшим или жившим в лазарете, подсказывал мне, что и как я должен делать, как лучше поступить в том или ином случае. Я очень быстро привязался к нему и начал чувствовать себя не так уж одиноко.
Знакомство с Москвой я начал сразу же после приезда. Я подолгу бродил по улицам и переулкам Москвы, но делал это пока с большой осторожностью, так как боялся, что заблужусь. Я тщательно запоминал, где и в какую сторону свернул, и прикидывал, куда следует повернуть, когда буду возвращаться обратно.
Заблудиться я не заблудился ни разу. Но возвращался домой всегда невеселый и недовольный, и вот почему: я, конечно, с большим интересом наблюдал на улицах и в переулках за всем, что мне попадалось на глаза, но больше всего привлекали мое внимание те места, где в киосках или просто у столиков с навесами продавались газеты, журналы, книги… Всего было так много и все такое новое и интересное для меня, что я подолгу простаивал у иных киосков и столиков, не в силах оторваться от всего этого печатного изобилия. Я забрал бы, купил бы все сразу, за исключением разве только газет: газет я не любил, а вернее — не понимал; если же что и читал в газетах, то только стихи. Но стихи в тогдашних газетах появлялись редко. Купить я, однако, ничего не мог: даже «Газета-копейка» была мне не по карману. И волей-неволей я возвращался в свое прибежище в 3-м Неопалимовском переулке, не будучи обременен никаким, даже малейшим приобретением.
Однажды, вернувшись с прогулки по Москве, я увидел, как с деревянного диванчика, поставленного у стены вестибюля специально для посетителей, поднялась женская фигура и устремилась мне навстречу. В плохо освещенном вестибюле я не сразу узнал, что это была сестра моя Анна, работавшая на текстильной фабрике и жившая где-то в Замоскворечье. Я уже в день приезда послал ей письмо, указав в нем, где меня можно найти. Воспользовавшись первым же воскресным днем, сестра и приехала навестить меня.
Я обрадовался ее приезду, но в то же время мне было как-то неловко. Пригласить сестру в свою комнату я не мог: это почему-то не разрешалось, а сидеть с ней в вестибюле и разговаривать при людях, которые то приходили, то уходили, — какая же это встреча!.. Поэтому свидание наше продолжалось недолго.
Я решил немного проводить сестру, чтобы поговорить с ней по дороге. Это было куда лучше! Мы ходили сначала взад и вперед по переулку, а потом пришли к Зубовской площади. На трамвайной остановке, отведя меня малость в сторону, сестра достала из какого-то своего потайного карманчика белый носовой платочек, в уголке которого были завязаны все ее сбережения. Развязав узелок, она отсчитала несколько серебряных монет и, протягивая их мне, сказала:
— Это тебе, Мишенька!.. Может, на что надо будет… Больше дала бы, да нет… Все, что было, на сак потратила — купила-таки себе сак. Вот посмотри! — И она сделала при этом какое-то движение плечами, приглашая меня определить, насколько хорош ее сак.
Сак, то есть женское пальто особого покроя, играл какую-то очень важную, хотя и непонятную мне роль в жизни молодых девушек и женщин, приехавших в Москву из деревни и работавших на текстильных фабриках. Так как текстильщики зарабатывали мало, то деньги на сак приходилось копить иногда целыми годами. И люди копили, потому что жить, не имея сака, было никак нельзя. Те, у кого не было сака, чувствовали себя как бы неполноправными, неполноценными, ущербными. Среди работниц шли бесконечные разговоры о покупке сака. И если он покупался, то домой, в деревню, непременно отправлялось письмо, и все родственники узнавали из него, что наконец-то долгожданный сак куплен!
Я тоже радовался, что у Анны есть сак, что и она ничем не хуже других. Но невольно меня все же смешило название —
После того как сестра, сев на трамвай линии «Б», уехала, я тут же, на трамвайной остановке, начал считать деньги. Оказалось, семьдесят пять копеек. Чтобы получить такие деньги, сестра должна была работать почти два дня. Я это знал, знал, как трудно достается ей каждая копейка. И тем не менее сразу же, почти не сходя с места, начал транжирить так неожиданно очутившиеся в моих руках капиталы.
В киоске на Зубовском бульваре я прежде всего купил песенник. Назывался он либо «Кочегар» (название по песне «Раскинулось море широко»), либо «Ухарь-купец». А может быть, «Липа вековая»: песенников тогда выходило много, и назывались они по-разному, хотя по содержанию были почти одинаковы.
Кроме песенника, я в какой-то лавчонке купил записную книжечку (первую в жизни!), а потом штук двадцать почтовых конвертов и столько же листов бумаги. Однако тратить все деньги сразу я не стал, решил приберечь: мало ли на что они могут пригодиться…
На следующий день я начал писать письма. Писал и домой, и в школу, и своим друзьям — «лунатикам». Писал я карандашом, устроившись за журнальным столиком в том же зале, где работала письмоводительница «Трудового братства». Увидев, что писем я пишу много, а денег на почтовые марки (это она хорошо знала) у меня нет, письмоводительница встала из-за своего письменного стола, подошла ко мне, взяла все мои конверты и на каждом из них поставила круглую, красного цвета печать лазарета «Трудовое братство», печать, в середине которой особенно ярко выделялось изображение красного креста.