Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 119)
Н. Рыленков назван в связи с поездкой в родные места, где поэтов застает известие о начале Великой Отечественной войны.
Вспоминая о потрясении, вызванном известием о Кронштадтском мятеже, М. Исаковский упоминает своего будущего друга А. Фадеева, участвовавшего в подавлении мятежа.
Эти имена — как аванс, обещание будущих портретов.
Своими планами, намерениями М. Исаковский поделился с неизменной для него скромностью и сердечностью:
«…Расставаясь со своими читателями, я не говорю им «прощайте!». Наоборот, мне хочется во всеуслышание сказать: «До свидания, дорогие товарищи и друзья! До скорой встречи!»
Этому абзацу суждено было стать последним, прощальным. Литературные портреты, по праву ожидаемые читателем, остались ненаписанными. Кроме одного — автопортрета.
Восстанавливая год за годом свою биографию, мемуарист пишет собственный портрет. Но и рассказывая о других, он невольно дополняет этот портрет, делает новые штрихи, мазки, кладет новую краску. Сама структура памяти, ее избирательность: что сохранено ею, что потеряно, как сохранившееся вылилось на бумагу — все это в той или иной степени, в том или ином направлении «работает» на автора. Мемуарное искусство — искусство автопортрета, безотносительно к тому, ставил пишущий подобную цель, уклонялся от нее либо вообще не принимал ее в расчет.
Воспоминания М. Исаковского не составляют исключения. Их автопортретность безусловна. Хотя, конечно, портрет незавершенный — не завершены записи и события более поздних лет литературной жизни.
Но одну линию своей биографии М. Исаковский проследил дальше, чем остальные. Это — линия поэтического творчества, собственного и других стихотворцев, индивидуального и фольклорного, линия художнического самоопределения. Она пробивается сквозь все напластования, вопреки житейским трудностям (легко ли крестьянскому сыну получить образование?), вопреки болезни (как читать и писать, когда теряешь зрение?). Обстоятельств, благоприятствующих ей, куда меньше, чем тех, которые препятствуют, затрудняют, тормозят развитие. Сколько «божьих искр» погашено, задуто в мраке нужды, бесправия, невежества! «Искра», заложенная в Исаковском, разгорелась. Ему самому и нам, читателям, не безразлично, как, почему это случилось.
Не будем забывать: хронологически книга обрывается прежде, нежели ее автор стал профессиональным литератором, поэтом. При всем том, если поэзия еще не успела сделаться главным назначением жизни, то все явственнее становится смыслом ее. Начинается в раннюю пору, когда стихотворные опыты достаточно обычны среди мальчиков, овладевших грамотой и прочитавших первые книги.
М. Исаковский нисколько не преувеличивает значение собственных проб пера, он рассказывает, как поражало его тогда слово в песне, самое привычное слово, попавшее в песенный лад и зазвучавшее заново.
«Вы только подумайте —
Почти в каждой песенной строчке — нечто изумляющее, тревожащее воображение, проникающее в душу. Не с этого ли удивления перед словом, перед необычностью его звучания в песне начинается поэт?
«В то время мне даже в голову не приходило, что каждое стихотворение, каждую песню кто-то придумал, кто-то сочинил. Казалось, что они возникли и существуют сами по себе — ну, например, как возникла и существует речка или лужайка. Может быть, они даже не возникли, а существовали всегда».
Позже к песням деревенской улицы, к стихам, неизвестно как донесшимся до крестьянского мальчугана, добавились те, что он открыл для себя в первой хрестоматии: Пушкин, Лермонтов, Шевченко, Некрасов, А. Толстой.
Нам становятся понятными истоки поэзии М. Исаковского — напевность, близость к фольклору и классической традиции, нераздельность лиризма и гражданственности, Но как еще далеко до того, чтобы она стала настоящим искусством, чтобы стих обрел жизнестойкость, способность открывать новый смысл привычного слова и чтобы слово западало в людские души, как некогда запал в душу деревенского мальчика «чудный месяц», что «плыл над рекою».
В зрелые годы М. Исаковский занимался теорией стиха, разбором песен, ему принадлежит ряд статей и рецензий. Его мемуары не ставят и не решают исследовательских задач. Однако их страницы, касающиеся поэзии, во многих отношениях не только интересны, но и поучительны. Прежде всего, пожалуй, — высокой взыскательностью писателя к своим произведениям (не только ранним), отсутствием какого-либо снисхождения к школьным виршам (слабость вообще-то достаточно распространенная, объяснимая и, быть может, отчасти извинительная, — человеку мило и слишком дорого многое из того, что заполняло детство; рифмованные строчки, выведенные собственной, еще робкой рукой).
Неспроста прежде, чем привести свои первые стихи, М. Исаковский говорит о народной поэзии, песне, классике. Ему важнее учиться, вслушиваться и вчитываться в удивительно звучащие строфы, разгадывать секреты поэтического творчества. Именно секреты. Он уверен в их существовании. Раз так, существует и отгадка. Только надо набраться терпения, настойчивости, искать и доискаться.
«В то время у меня была своего рода мечта. Я писал стихи, но мне казалось, что пишу я как-то не так, что для того, чтобы писать по-настоящему, надо знать, как это делали другие поэты; надо знать и то, как они жили, ибо я думал, что жили они как-то особенно, необыкновенно и что без познания этой необыкновенности нельзя научиться писать хорошие стихи».
Мысль о необходимости, обязательности учебы на достойных образцах, о приобретении, накоплении писательской культуры и о том еще, что жизнь поэта, его индивидуальность неотторжимы от творчества, — в дальнейшем углубится и оформится, вкус обретет определенность. Но предстоит еще пройти стадию подражательства, преодолеть детские представления.
Период подражательства почти неизбежен в становлении каждого поэта. Это — период первого ученичества, выбора первых ориентиров. Впоследствии ориентиры могут смениться, кумиры детства и юности будут вызывать снисходительную улыбку. Но никогда, пожалуй, не пройдут бесследно ранние увлечения.
В потоке стихов, попадавших в руки, было немало непонятных имен и слов. В специальной тетрадочке записывались имена античных богов — покровителей любви и искусства. Но встречались и загадочные, несказанно красивые, звучные слова. Например, соната. После мучительных размышлений, основываясь на контексте, М. Исаковский решает: соната — это вьюга. И тут же сочиняет стихотворение о сонате, которая «ужасно завывала и с часом делалась сильней».
Как избежать подобных несуразностей, когда не у кого получить разъяснения? Спустя годы можно, усмехаясь, вспомнить этот забавный случай. И только. Но М. Исаковский вспоминает также о зароке, данном себе после нелепых виршей о завывающей сонате: никогда не пользоваться непонятными словами, сколь бы привлекательными они ни казались.
Вот в какие еще времена вырабатывалось ответственное отношение к слову, строке, отличающее зрелого М. Исаковского.
Понятные слова — это и понятная жизнь, близкий тебе бытовой уклад. «Деревенская» тема постепенно входит в стихи М. Исаковского, отодвигая другие, заемные. Простое «мужицкое» слово получает преимущество перед вычурным и чужим. Тут, естественно, первый учитель — Некрасов. Следуя ему, М. Исаковский в своих стихах начинает описывать жизнь и тяжкий труд крестьянина, всевозможные деревенские случаи и происшествия.
Эксперименты продолжались. Расширялся круг чтения, жизнь одаряла новыми впечатлениями, далеко не всегда отрадными. Началась мировая война. Вместе с газетами, наполненными фронтовыми сообщениями и стихами о боях, в деревню приходили горькие солдатские письма. К газетам мужики относились с любознательным недоверием, письма читали с жадностью.
Осенью 1914 года М. Исаковский написал стихотворение «Просьба солдата» — первое стихотворение, попавшее в печать. Попало оно на страницы московской «Нови» кружными путями, и факт опубликования не скоро стал известен юному автору. Критическое отношение к нему поэт сохранил на всю жизнь, хотя и считал лучшим из сочиненных в ту пору и в пятидесятые годы включил в свой двухтомник.
Публикуя в своем двухтомнике среди ранних стихов «Просьбу солдата», подробно рассказывая о ней в автобиографических воспоминаниях, писатель как бы обозначает исходный рубеж в собственной поэтической деятельности. Рубеж этот нельзя игнорировать, когда мы размышляем о судьбе и творчестве крупнейшего советского поэта.
Было бы опрометчивым выводить из «Просьбы солдата» последующие стихи М. Исаковского, переоценивать первые напечатанные строфы. Однако нельзя не воздать должного им, вышедшим из-под пера четырнадцатилетнего деревенского мальчика с умозрительными, книжными представлениями о войне (через несколько лет они обретут осязаемую конкретность), но с не по возрасту человечным ощущением беды, какую эта война несет простому люду.
Война как явление общественное, всенародное бедствие становится переломным пунктом в мировосприятии будущего поэта, в его представлениях о стихе и стихотворце. Происходит это не мгновенно, через возраст не перепрыгнешь. Еще будут сочиняться рифмованные адреса на конвертах, посылаемых солдатам («Далеко не сразу я понял, что писать стихами адреса на конвертах… — это совсем не доблесть и не талантливость; что писать стихами следует лишь о том, чего нельзя выразить без стихов. Только так»). Еще предстоит увлечение (и разочарование) поэтическими новациями на эсперанто. Будут в один присест писаться стихи на злобу революционного дня — искренние и несовершенные, которые позже позволят прийти к основополагающему выводу об отношении поэта к своему произведению, об умении видеть и чувствовать собственные ошибки, слабости, шероховатости («Я даже думаю, что ощущение и осознание поэтом собственных ошибок и погрешностей разного рода свидетельствует о его талантливости»). Но — все увереннее взгляды и вкусы, решительнее выбор между «принимаю» и «отвергаю».