Михаил Харитонов – Золотой ключ, или Похождения Буратины. Claviculae (страница 78)
— Более вероятные давят, менее вероятные выталкивают, — ответил я машинально, не задумываясь.
— Допустим. Но меня интересует в данном случае роль литературы. Книга, описывающая некую ветвь тентуры — как она влияет на реализацию?
Вопрос застал меня врасплох. Именно потому, что я им некогда занимался.
— В общем и целом — по-разному, — ответил я. — Более вероятная ветвь сама по себе давит на реализацию. Например, если некое событие было очень вероятным, но не произошло — все продолжают думать, что было бы, если бы он всё-таки случилось. Литература канализирует эту вероятность, переводя событие в область небывшего. Напротив, маловероятные события, будучи описанными в книге… — тут я задумался, насколько слово "описанный" отражает текстовую реальность. В конечном итоге, решил я, "описание" — вид отображения, а отображается, в сущности, состояние. Я задумался о смыслах, заключённых в слове "состояние", и решил, что эта сплотка — или стяжка — ни что иное, как очередная несообразность русского языка. Было бы гораздо лучше, ежели бы состояние в значении денежных средств — тут же представились какие-то неисчерпаемые сундуки с дублонами и пиастрами — обозначалось бы словом "достоянье", куда более уместным. За "состоянием" же закрепилось бы лишь значение физического самочувствия, а равно и положения, в котором некто находится. Аналитический философ назвал бы это множеством устойчивых значений переменных параметров объекта. Впрочем, всякая устойчивость эфемерна. Мы называем устойчивым то, что ещё не успело упасть, а благим — то, в чём мы ещё не успели разочароваться. Суждение в духе Фауны Дефлоранс, подумал я — или Ларошфуко — или принца Флоризеля, известного своим скептическим настроем. Однако скептицизм, в который раз решил я, онтологически нищ и нравственно пуст, ибо не отвечает на вопрос о нашем бытии-в-мире. Тут мне припомнился вовсе даже не Хайдеггер, а речь Пико делла Мирандола о достоинстве человека, но и последние стихи Пауля Целана, но и Батюшкова спесь, но и мордочка Рейнеке-Лиса, но и песнь Сольвейг (в сущности, тоже — о людском жребии), а также и число 18 446 744 073 709 551 615, которое так просто записать шестнадцатеричным кодом и которое в этой форме может означать отсутствие значения.
— То есть ничего не случится? — переспросил голос. — Хорошо, поставим вопрос так… И снова я услышал слова, понять которые был не в состоянии, но истинность их была явлена мне. Точнее — не явлена, ибо ответа на этот вопрос я не знал.
— Не знаю, — сказал я. И я не лукавил.
— Очень жаль, — огорчился мой невидимый собеседник. — Нам придётся принимать решение в условиях неопределённости. Хорошо, я расскажу, в чём дело. Некий автор, не лишённый дарования, взялся за…
Тут заржала лошадь, и все мои мысли как ветром сдуло. Я внезапно почувствовал, насколько же дорого мне одиночество, и до чего пуст, нелеп, никчёмен этот навязанный мне разговор. Он разрушал тайную, властительную связь между мной и этими холмами, их трепещущими ореолами. Тут же вспомнились другие ореолы — розовые или коричневые, окружающие соски. Соткался образ груди: Мадонна даёт сосок младенцу, Кларисса Старлинг отдаёт свой сосок Ганнибалу Лектору — тем самым отсылая к трудам Мелани Кляйн о хорошей, питающей, и плохой, преследующей груди. Питающая грудь служит защитой от груди преследующей — то есть расщепление объекта желания доходит до такой степени, что его плохие свойства отрицаются или уничтожаются. Разве не то же самое происходит с образом Бога? Или образом отца? Не эти ли образы — причины психосоматических реакций? С другой стороны — не является ли сама идея реакции реакционной? Чистый марксизм — каким он должен был бы быть, очищенный от следов личности Маркса, Энгельса и их бесчисленных интерпретаторов — должен был бы взывать к чистой активности, к "само-собой-катящемуся-колесу", как это называл несчастный Ницше. Тут я задумался о том, почему мне вздумалось назвать Ницше несчастным — и я пропустил всё, что мне говорили.
— И всё-таки? — снова ворвался в мои уши чужой голос.
— Допустим, — наугад сказал я.
— Вы уверены? — переспросил собеседник.
— Да, — подтвердил я именно потому, что не чувствовал никакой уверенности, а только скуку.
— Я ждал другого ответа, — сказал сотрудник Администрации. — Но, возможно, вы правы. Может быть, оно и к лучшему. Решено. Пусть будет, как вы сказали. И я вознагражу вас за уделённое мне внимание. Вознагражу дважды. Первое: вы не забудете этот разговор. И второе — вы, я так полагаю, приближаетесь к месту своего назначения?
— Да, — признал я очевидное.
— А вы хотя бы догадываетесь, что это за место? Прощайте.
Скрипнули невидимые колёса, затопотали кони.
— Вот огромное яйцо субстантивное! — завернул конь. — А бывает ведь яйцо дизъюнктивное!
— Дизъюнктивное яйцо, пропердучее! А бывает ведь яйцо и получше, е!
Последнее меня внезапно и бурно взволновало: это возмутительное "е" в конце. В нём бытийствовало неуважение к великой платонической традиции, выделявшей эту букву как символ Пятерицы. Мне вспомнился трактат Плутарха из "Моралий", известный как "О "Е' в Дельфах" — Περὶ τοῦ Εἶ τοῦ ἐν Δελφοῖς — в переводе Я.Б. Кличко. В качестве своего рода антитезы мне припомнился трактат Делёза "Логика смысла", который я когда-то читал в одной книге вместе с фукианским "Theatrum philosophicum". Вместо закладки я использовал страницу, вырванную из трактата Валерия Подороги "Тело без органов": я не смог найти этому сочинению лучшего применения. Тут же вспомнился и где-то виданный мною список учеников Подороги: Олег Аронсон, Дмитрий Замяти, Елена Ознобкина, Алексей Пензин, Елена Петровская, Оксана Тимофеева. Игорь Чубаров, Кети Чухров. Последняя была какой-то никчемушной бабцой из РГГУ — а может, и не совсем никчемушной, а самой обыкновенной апологеткой перформативности, восходящей, в сущности говоря, к самому обыкновенному Бахтину. Что может быть пошлее, вульгарнее? — спросил я себя. И тут же ответил себе: всё может быть, всё может быть.
Это отчасти примирило меня с действительностью. Ибо я больше ни к чему не приближался.
ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ КЛЮЧИК,ВЫЩЩЕКРУКЛЮМИСТЫЙ. ЗАВТРАК ВОЗМЕЗДИЯили БОРОДАТ ЛИ Я?
I
Иногда мне кажется, что я не так-то прост.
А иногда кажется, что вот именно так-то я и прост.
А иногда кажется, что прост, но не так-то.
А иногда бывет, что и вовсе ничего не кажется.
А иногда только кажется, что ничего не кажется, а на самом деле не кажется.
А иногда кажется, что кажется, а на самом деле ничего не кажется.
А иногда и так бывает, что вроде бы ничего не кажется, а всё на самом деле не так-то просто.
А иногда ещё бывает и такое, что всё на самом деле просто, а это я не так прост, чтобы эту простоту вот так вот просто, как это у некоторых получается, которые и сами просты, и ко всему просто относятся.
А иногда мне всё это похуй, а иногда и допизды.
Хотя откуда взялась пизда? Впрочем, пизда всегда откуда-нибудь берётся, такой уж она зверь.
Ох как всё непросто-то, ох как.
II
Бдительность нельзя упускать, Бдительность! А то она шмыг — и оппаньки! За Бдительностью нужен глаз да глаз, её надо караулить, очень уж она юркая. Но чтобы был пригляд и глаздаглаз, нужна, опять-таки, Бдительность. Иначе гляди не гляди, ничего не увидишь, только таращиться будешь, как сыч, а Бдительность — упс, и нету её! А останется какая-нибудь Юдительность. Вам оно надо? Вот то-то.
Ну то есть, к чему я всё веду. Бдительность на то и нужна, чтобы Бдительность уберечь.
Хотя тут тоже не всё так просто. Бдительность надо, конечно, уберечь — но и от Бдительности надо уберечься. А то ведь это очень неприятно, когда за тобой вот так вот, я бы сказал, бдительно приглядывают. Это же не жизнь, а Хуйня какая-то. И надо бдительно сделить, чтобы не стать жертвой чужой Бдительности.
Но и своей, кстати, тоже. Ибо, бдительно за собой приглядывая, мы упускаем Спонтанность и Непосредственность, а Спонтанность и Непосредственность — это ж тоже, как ни крути, какие-то ценности, которых тоже упускать нельзя. То есть можно было бы упустить, да Бдительность не одобрит: как это так — вот взяли да упустили. Так что уж лучше не упускать. Да — но в таком случае не следует применять Бдительность к себе. И ни в коем случае не позволять это делать кому попало, чтобы ей случайно не подвергнуться. Это ж даже хуже, чем я не знаю что. Хотя вроде бы хуже, чем я не знаю что, ничего нету. Ан нет, есть! Что вы думали!
В общем, надо как-то целокупно, но при этом дифференцировано, понимаете? Таким вот образом. Тогда мы и это сделаем, и туда поспеем, и то ухватим, и этого не упустим.
Вот так и надо жить! А то что это.
III
Всё-таки некоторых вещей лучше избегать. И всегда спрашивать себя — а не совершил ли ты измены идеалам рок-движения? Если не совершил — можешь пиздюхать дальше. Можешь обесчестить Будду, пусть ходит беременный. Можно и Хакамаду обесчестить, пусть ходит, согнувшись и прислушиваясь к новым ощущениям. Да в принципе можно и Бориса Гребенщикова обесчестить, пусть ходит бесчестным человеком. Но нельзя изменять идеалам рок-движения. Это абсолютное западло, после которого что бы ты не делал — ты это с собой делаешь, сам себя бесчестишь, сам себя позоришь. Поэтому всегда надо спрашивать себя см. выше что, спрашивать строго, и всегда отвечать себе — нет, не изменил см. выше чему.