Михаил Харитонов – Золотой ключ, или Похождения Буратины. Claviculae (страница 69)
В затыльной ямке — тайную вагину,
И исступлённо кружится в танце́,
Стремясь поять другую половину:
Познать желая самого себя,
В свой свищ загнать свой прыщ замысля дерзко,
Он крутится, и, уды теребя,
Себе утехи ищет богомерзкой,
И самое пространство тщит свернуть,
Чтоб самого себя ж и подъебнуть.
Что ж человек? Он волен избирать
Иль образ Божий, или путь обычный.
И те, кому на дольнее насрать,
Приобретают горнюю добычу,
Но и другое осудить нельзя -
Быть частью средь частей, жить светом отражённым.
И мужа повлечёт обычная стезя -
Быть псом ебливым с пастью обнажённой,
И будут жёны, псицы ещё те,
И будет жизнь с её насущным блудом.
Ничто не пребывает в чистоте
И не пребудет. Разве только чудом:
Бывает миг — ослабнет крепость уз,
Что держат нас в обителях сорома.
Темна
Враз попаляет даже тло Содома,
И ты в подобье Божие одет,
Когда тебя, пройдоху и засранца,
Вдруг озарит, как чужедольний свет,
Превыспренняя
Единством убеляются цвета -
Тем и душа становится чиста.
Но это всё — избытки. Есть же грань,
Не преходя которую вовеки,
Ты, будучи
Всё ж не преступишь правды в человеке:
Будь частью всепохóтоливой блуды́,
Будь нечистью, ебущей дупла, гнёзда,
Будь склизок, срамен, пакостен! — но ты
Не соклонись диаволу! Не ёрзай
С собою сам! К себе лишь не вяжись.
Отвергни наслаждения она́ньи:
Оставь себя. И греков не держись:
Неописуем грех самопознанья!
Диавол шепчет — γνῶθι σεαυτόν!
Не слушай! Ведь оно тебе опасно!
Не тереби свой дух — остынет он…
Но поздно! Ты
Сократов яд мы выпили до дна,
И Солнце поглотила пелена.
+ + +
Не помню, как дочитал я до конца. Нет, стыда не было. Под конец мне даже понравилось. Главное: прыщавый пару раз сдвинул ладоши.
Что-то изменилось. Все друзья Сёмы засуетились вокруг меня. Они хлопали по плечам, брали за локоть, предлагали вот прямо сейчас пойти в какое-то чудесное местечко, etc. В общем, вели себя как параситы, увидевшие богатенького дурачка. Возможно, я был дурачком. Но точно не богатеньким.
Подошёл Фиолетов.
— Неплохо, — сказал он. — Теперь мне придётся искать работу. Пожалуй, пойду в уголовный розыск. Будет настроение — убью вас. И повешу на вас же парочку нераскрытых дел. Думаю, изнасилований. До свидания, — он развернулся и ушёл.
Я ничего не понимал и поэтому не смог даже толком испугаться или оскорбиться.
Ида подошла, взяла за руку, увела. Ночь, улица, фонарь, аптека — какая-то блоковская пошлость мусорила мне в глаза, пока она рассказывала мне. Всё или почти всё.
"Магнезий Заветренный" был внебрачным, но любимым сынком банкира Натанзона. В три годика у него был менингит. Выжил чудом, с тех пор почему-то онемел. И приобрёл проблемы с головой, как же иначе. Стихи. Писал много, не мог читать, страдал. Отец даёт ему деньги, но тратить их ему не на что. В конце концов он придумал: кормить и снабжать средствами поэта, который ему нравился, в обмен на публичное чтение — изредка — его, Магнезия, рассуждений и виршей.
Так возник литературный кружок "друзья Сёмы". Сёма был Семён Ицкович, первый пансионер "Заветренного". Он умер пьяный. За ним последовал другой Семён, он просто получил отставку.
Сейчас сыну банкира понравился я. Так что на ближайшие три-четыре месяца я буду сыт, пьян и облеплен друзьями. Потом он заметит ещё кого-нибудь, и после экзамена — оказывается, это был экзамен! — дарует свою благосклонность этому другому.
— Фиолетов был до меня? — я зачем-то спросил. Ида рассеянно кивнула.
— И он меня убьёт?
— Может быть, — равнодушно сказала Ида. — Люди живут недолго. Но здесь холлодно, я усталла ждать. Поцелуй меня.
+ + +
— Ты меня любишь? — спросил я её, пытаясь удобнее устроиться на ковре. Последний раз мы почему-то легли на ковёр. В кабинете у Иды была шкура медведя, но я на ней не помещался.
— Я всех люблю, — сказала Ида. — Просто мне захотеллось тебя. Ты мне напоминаешь… одного человекка. Я очень хотелла его, а он на меня вниманния не обращал. А потом признался в любви. Это был самый счастливый мой день. Только очень недолгий.