Михаил Ханин – Оборотень (страница 3)

–Ишь, насос,– подобревшим голосом произнесла Клавка.

–Вот, видишь,– умиротворенно улыбнулась Лариска,– ребенок, как ребенок. Вырастит-матери помощницей станет. Дочь всегда к матери ближе.

–Как сказать,– откликнулась Клавка,– сын-то от любимого мужика, а эта от немчуры народилась. Вот и будет в него. Такой же сволочью.

–Ладно, Клава,– наставительным тоном сказала баба Лукерья,– все от тебя зависит. В какой люльке закачаешь, такое дите и получишь. Хватит понапрасну злословить. Обратно все равно не засунешь. Родилась, надо растить. Я пью за твое и ее здоровье. Дай вам бог.

Они протянули свои стаканы в Клавкину сторону, словно чокались с ней, выпили до дна и, поставив стаканы на стол, покрытый газетами, принялись за горячую картошку и сало.

–Я сейчас сбегаю, огурчиков соленых из дома принесу,– объявила раскрасневшаяся от самогона Лариска, вставая из-за стола,– пировать, так пировать.

Глава четвертая.

Девочка, еще до рождения, проклятая своей матерью, росла хилой и болезненной. Даже врачи поражались тому, что после стольких самых различных детских и взрослых болезней она осталась живой.

–Она живая энциклопедия заболеваний,– покачав головой, произнесла участковый терапевт, осматривая тощее тело ребенка,– все ребра наружу, словно ее из Освенцима привезли.

–Это ее папаша Освенцемы строил,– со злостью пробурчала Клавдия,– нормальный ребенок уже давно бы концы отдал, а эта оборотень, семижильная. Ее никакая холера не берет.

–Зачем же вы так?– укорила ее врач,– это же ваше дите, многие мечтают иметь, да не имеют.

–У меня сын есть,– огрызнулась Клавдия,– мне его-то прокормить проблема.

Терапевт пожала плечами, сочувственно вздохнула, выписала рецепт и протянула его Клавдии.

–Будете давать три раза в день перед едой,– пояснила она.

–А без лекарства никак?– осведомилась Клавдия,– лекарство, опять же, денег стоит.

–Без лекарства могут быть осложнения,– ответила врач,– тогда я с себя всякую ответственность за здоровье вашего ребенка снимаю. Во всяком случае, я в ее медицинскую карту свое назначение записываю.

–Да мне то что?– рассердилась Клавдия,– я не ревизор, чтобы проверять вас.

Она взяла со стула байковое платье дочери, напялила его на ребенка, легким подзатыльником выставила дочку из кабинета и, не попрощавшись, вышла сама.

Вовка, сводный старший брат Любы, видя к ней отношение матери, тоже ненавидел сестру.

–Ишь, объедать меня, немчура, появилась. Мама говорила, что ее батька моего убил,-пояснил он Ларисе,– мать хотела ее убить, да бабка Лукерья не разрешила.

–Грех людей убивать,– страшным шепотом уговаривала его Лариса,– никого ее отец не убивал. Он служил в Советской армии.

–Ну и что?– сердито закричал мальчишка,– все равно немец! А немцев надо убивать!

–Не говори глупостей,– оборвала его Лариса,– война кончилась, и больше никого не надо убивать.

–А Любку надо!– не унимался Вовка.

–Кто тебя такому научил?– возмутилась Лариса.

–Мамаша научила,– с вызовом выкрикнул мальчишка,– она сказала, что Любка немчура, и она ее не хотела, а Любка сама на свет появилась.

–Язык твоей матери надо оторвать,– беззлобно произнесла Лариса,– иди-ка чайник вскипяти, я в сельпо пряников купила.

Однако никакие уговоры на Вовку не действовали. Он постоянно дразнил Любку, а если она пыталась возразить, то бил ее, стараясь ударить ее по голове. Она отвечала ему такой же неистовой ненавистью. Ее глаза вспыхивали яростью, каждый раз, когда он обращался к ней. Она ненавидела всех его друзей, которым он рассказал, что его сестра оборотень и немчура, и поэтому до сих пор не сдохла, хотя ей уже давно было пора. Его приятель Коська, у которого отец погиб на фронте, называл Любку фрау Фрицевка, и все мальчишки громко и злобно хохотали, показывая на нее пальцем. Она вначале плакала, а потом перетерпела и загорелась жаждой мести.

Клава уже несколько раз наказывала Вовке заменить прогнившую ступеньку на крыльце дома. Но он целыми днями пропадал на речке, а вскоре взойти на крыльцо стало опасно. Прогнившая доска прогибалась и трещала.

–Эй, фрау!– закричал Вовка, вернувшись с рыбалки,– я целый день работал, а ты, как все фашисты, прохлаждалась. Замени-ка доски на крыльце, а то сейчас получишь.

Любка, безропотно, вышла из дома, пошла в сарай, подобрала нужные дощечки, но неожиданно швырнула их на землю и озарилась счастливой улыбкой. Ее глаза загорелись ненавистью.

–Ты у меня сейчас получишь, гаденыш!– вслух произнесла она,– я тебе крыльцо отремонтирую.

Она взяла топор и молоток, прихватила несколько гвоздей и две прогнивших доски, с одной стороны которых еще оставалась нетронутая гнилью древесина. Любка бегом направилась к крыльцу, оторвала две крепкие ступеньки, прибила прогнившие доски, и аккуратно перешагнув через них, вошла в избу.

–Эй, придурок!– звонко крикнула она,– я сделала твою работу, иди, посмотри.

Он с удивлением посмотрел на сестру и даже потряс головой от возмущения.

–Это ты мне сказала, немчура?– не веря тому, что произошло, спросил он,– ты белены объелась?

–С тобой объешься,– дерзко ответила она,– ты и белены то не оставишь, все сам сожрешь. Ты не брат, а враг мне.

–Ах, так!– завопил он и бросился к ней, но она, ловко увернувшись, выскочила на крыльцо и, перепрыгивая через три ступеньки, помчалась к коровнику.

Вовка рванулся следом за ней и, наступив всей тяжестью на прогнившую ступеньку, проломил ее и рухнул вниз. Любка услышала треска ломаемой кости и испугалась. Она бросилась к вопящему от боли брату, но потом перешла на шаг и, подойдя к крыльцу, спокойно спросила:

–Ты чего здесь разлегся? Мама сказала, чтобы ты лесенку починил, а ты сам на гнилую доску нарвался. Зачем ты за мной погнался? Сам то вылезешь или кого-нибудь из взрослых позвать?

Вовка стонал и ругался, как взрослый, матом.

–Это ты специально, сука подстроила,– стонал он,– я все маме расскажу, пусть тебя в интернат для трудных детей отправят.

Не слушая его причитаний, Любка побежал к Ларисе.

–Тетя Лариса,– захлебываясь от возбуждения, закричала она,– Вовка в лесенку провалился, лежит и орет. Помогите ему вылезти.

Накинув халат, Лариса помчалась следом за Любкой, вытащила стонущего Вовку из образовавшейся дыры, положила на землю и сразу же обнаружила, что нога у него сломана.

–Что же вы раньше доску не заменили?– сокрушалась она,– сколько раз Клавке говорила.

Увидев проезжавший мимо трактор, она выскочила на улицу и замахала руками. Полы халата от сильных движений разошлись, и обнажились красивые сильные ноги.

–Давай, прямо в кабине,– закричал полупьяный тракторист, высовываясь из кабины урчащего трактора,– вроде, мы с тобой раньше не женихались.

–В следующий раз поженихаемся,– отмахнулась она,– нужно мальчика срочно в соседнее село в поликлинику отвезти, он ногу сломал.

–Тогда другое дело,– сразу посерьезнел тракторист, спрыгивая на дорогу. Он подошел к вопящему Вовке, посмотрел на него и спокойно произнес:

–Считай, что ты ранен в бою, держись, казак, атаманом будешь. Сожми зубы и стони тихо. Я сам был ранен. Но, как видишь, жив и не ною.

Слова тракториста действительно успокоили Вовку. Он сжал зубы, закатил глаза и чуть слышно застонал.

–Молодец,– одобрил тракторист, поднимая мальчика на руки,– я тебя сейчас доставлю к доктору в лучшем виде.

–А ты, красавица, с нами?– спросил он у Ларисы,– это твои дети?

–Нет, соседкины,– опустив глаза, проворковала Лариса,– что-то я тебя раньше видела. Ты, чей будешь?

–Да ничей,– рассмеялся тракторист,– пришлый я, на войне был танкистом. А сейчас пока к вам прибился.

–Тогда я с тобой поеду,– засуетилась женщина,– парня отвезти помогу.

Они аккуратно посадили Вовку на сиденье, Лариса пристроилась рядом, и трактор, пыхнув облаком вонючего сизого дыма, покачиваясь на ухабинах, отъехал от дома. Любка бросилась к сараю, схватила отобранные ранее доски, прибежала к крыльцу, отодрала прогнившие ступеньки, прибила, как смогла хорошие доски, отнесла гнилые в сарай, взбежала на крыльцо, вошла в комнату и, взглянув на фотографию брата, приколотую булавками под довоенной фотографией его отца, показала обоим язык. Вернувшись с работы, Клавдия хмуро взглянула на дочь, подошла к русской плите, открыла заслонку, достала чугунок с картошкой, положила несколько картофелин в миску и, не оборачиваясь, спросила:

–Где Вовка шляется?

–В больнице твой, Вовка,– буркнула Любка.

–В какой больнице?– встревожилась Клава,– что он там забыл?

–Ты ему сказала лесенку починить, а он весь день прошлялся где-то, вот он на гнилую ступеньку наступил и сломал ногу.

–Я шла, вроде все в порядке было,– с сомнением произнесла Клава,– ничего подо мной не сломалось.

–Так я сама гнилье заменила,– с невинным видом произнесла девочка,– а то еще и ты могла бы ногу сломать.

Однако вместо ожидаемой благодарности, мать с возмущением всплеснула руками, уронила миску, и картошины, словно серые зверюшки, запрыгали по дощатому полу.