Михаил Ханин – Оборотень (страница 2)

–Надсмеялся он надо мной, фашист проклятый. Я думала, что муж он мне, а он позабавился и обратно привез.

–Из-за Тоньки, наверное,– догадливо усмехнулась всезнающая подруга,– об этом вся округа знает, он к ней давно клинья подбивал. Я тебя предупреждала, а ты свое, лишь бы мужик был. А сердцу не прикажешь. К ней ушел?

–Не знаю я: к ней ушел, или она пришла,– истерически заорала Клавка,– да только пришел, собрал вещи да меня саму, как вещь в телегу бросил, обратно привез и уехал.

–Да что ты так убиваешься? Уехал и черт с ним. Жизнь-то не кончилась. У тебя вон малец есть. Живи да радуйся.

–Обрюхатил он меня,– жалобно заплакала Клавдия,– что мне с этим приплодом делать? Как от него избавиться?

–На каком месяце?– участливо спросила Лариска.– Бабка Лукерья от нежеланных освобождает и берет дешево. Она в больнице раньше работала, знает, как выхолостить.

–На пятом,– с безнадежностью в голосе произнесла Клавдия,– ребеночек, будь он проклят, уже шевелится.

–Ай, на какой грех пойдешь,– испугалась Лариска,– он ведь живой уже.

–Да не нужен он мне!– истерически закричала Клавка.– Мне одного-то не прокормить, а тут еще этот на мою голову.

–Успокойся,– заплакала от состраданья Лариска,– не привлекай соседей. Я завтра бабку Лукерью позову. Как она скажет, так тому и быть.

Лукерья Лукинишна или бабка Лукерья более сорока лет проработала повитухой и принимала роды почти у всех баб в деревне. К старости она располнела и с трудом передвигалась на собственных ногах. Она жила рядом с домом Клавдии и согласилась заглянуть к ней вечером. Лариска забежала в сельпо, купила бутылку дешевого портвейна, кулек конфет и сушек. Прибежав к Клавдии, вывалила угощения на стол и весело подмигнула.

–Не боись, подруга,– старясь успокоить приятельницу, произнесла она,– жди гостей, вечером бабка Лукерья придет, картошку свари да сала нарежь, чтоб потом разговоров на всю деревню не было.

–Хорошо,– печально кивнула Клава,– сделаю, как ты говоришь.

–Вот и ладушки,– поддержала ее Лариска,– главное, ты не боись. Не ты первая, не ты и последняя.

Бабка Лукерья, кряхтя и тяжело отдуваясь, без стука вошла в избу, мельком оглядела разбросанные вещи, не спрашивая разрешения, присела к столу и пристально посмотрела на Клавдию.

–Звала?– с трудом переведя дыхание, спросил она.

–Звала,– покорно прошептала Клава,– может, сначала откушаете?

–Сначала я тебя посмотрю,– отозвалась бабка Лукерья,– а потом и откушаю. Юбку задери и ложись на кровать.

Клавка безропотно легла на кровать, задрала юбку, приспустила трусы с длинными штанинами и закрыла глаза.

–Чего глаза-то закрыла?– спросила бабка Лукерья, подходя к Клавдии,– я тебя резать не собираюсь, я тебя только послушаю, да пощупаю.

Она вынула из кармана фельдшерскую трубку, приложила к Клавкиному животу и удрученно покачала головой.

–Аборт уже делать нельзя,– сурово произнесла она,– кесарево никто делать не станет, показаний нет, попробуй выкидыш стимулировать, если получиться. Но я думаю, что надо рожать. Так и тебе и ребенку безопаснее.

–Я слышала, что как-то спицей аборт делают,– попробовала проявить осведомленность Клавдия.

–Совсем с ума сошла!– прикрикнула на нее бабка Лукерья,– таких знахарей надо под суд отдавать. И ребенка убьет и роженицу.

–Вы про выкидыш говорили,– продолжала настаивать Клава.

–Зачем же ты ноги раздвигала?– сердито пробормотала акушерка.– Нежеланный ребенок-беда большая. Да, ладно, как знаешь. Завари крепкий отвар петрушки и выпей, а потом пойди в баню, ноги опусти в горячую воду и сиди. Но уж слишком срок большой, может и не получиться.

Она вернулась к столу и отрешенно села на лавку. Клава поставила на стол сало, соленые огурцы, квашеную капусту, крупно нарезала хлеб, вытащила из печи чугунок с картошкой и села против бабки Лукерьи.

–Ты вина налей,– приказала та,– может, легче станет.

–Ой, про вино-то я забыла,– повинилась Клавдия,– сейчас принесу.

Она вкрутила штопор в пробку, с трудом выдернула ее и разлила красную жидкость в граненые стаканы.

–Спасибо тебе Лукерья Лукинишна, что не побрезговала и в дом мой пришла,– нараспев произнесла Клава,– давай выпьем, может, и полегчает.

–Ты только не дури,– строго приказала бабка Лукерья, накладывая к себе в тарелку картошку,– не получится выкидыш, иди, рожай.

–Так ведь больница шибко далеко,– осмелела Клавдия.

–А я здесь на что?– возразила ей повитуха,– принимала у тебя первого, приму и второго.

–Может, и обойдется,– пьяным голосом пробормотала Клава,– может, и выброшу.

–Грех так говорить,– оборвала ее бабка Лукерья,– большинство баб мечтают не о мужике, так хоть о ребенке, а ты уже живого хочешь убить.

–Да не нужен он мне,– зарыдала Клава,– чужой он мне. От немца проклятого. Поверила я ему, а он изменщиком оказался. Прокляла я его, и плод это прокляла тоже.

–Ладно, спасибо за хлеб, за соль,– поджав бесцветные губы, произнесла повитуха,-понадоблюсь, зови.

Клавдия пила горький концентрированный отвар петрушки, часами сидела в сильно натопленной бане, но ребенок не хотел умирать, ворочался, бил ее изнутри ручками и ножками, словно в наказание за попытку избавиться от него. Роды наступили в положенный срок, но Клава не поехала в город, а осталась в деревне в надежде, что может быть, что-нибудь произойдет такое, после чего ребенок перестанет дышать.

Когда начались схватки, Клавка заорала, и Лариска, находившаяся рядом, сразу же побежала за бабкой Лукерьей. Та, запыхавшись, перевалила грузное тело через порог, помыла руки и подошла к роженице, лежавшей на столе, застеленном солдатским одеялом и старой, заранее выстиранной, простыней. Роды проходили быстро, без всяких проблем и происшествий. Ребенок словно рвался из проклявшего его тела. Повитуха подхватила ребенка, ловко перерезала пуповину, перевернула ребенка головой вниз и шлепнула по попке, но ребенок не закричал, а только глубоко вздохнул и пристально, осмысленно взглянул на бабку Лукерью.

–Чертов взгляд,– пробормотала она,– первый раз вижу. Не ребенок, а оборотень какой-то. Это тебе, наверное, в наказание, что прокляла его.

–Да, кто хоть родился?– простонала роженица.

–Девка родилась,– скорбно произнесла бабка Лукерья,– боюсь, что будет она болезной и с несчастной судьбой. Оборотни счастья не имут.

–Может покрестить ее?– вмешалась Лариска.

–Где ты ее покрестишь?– пожала плечами бабка Лукерья.– В нашей церкви склад организован. Да и попа теперь днем с огнем не найдешь. Ладно, уж. Как будет, так будет.

Глава третья.

Лариска и бабка Лукерья обмыли девочку в тазике, запеленали в заранее постиранную Клавдией пеленку, и положили ребенка рядом с роженицей. Девочка смотрела на мать немигающими глазами, словно спрашивая: «Что же будет дальше, если я тебе такая неугодная?»

–Ишь, глазищи выпучила!– сердито пробормотала Клава.– Словно из души выматывает. Родилась бы мертвой, сейчас и думать было бы не о чем. А теперь возись с тобой, нежеланной.

–Грех такое говорить,– остановила ее бабка Лукерья,– твое чадо. Она не виновата, что ты не тому ноги раздвинула. Надо было раньше думать, а теперь-безотцовщина. Хочешь, не хочешь, а растить надо.

–Слушай, Клавка,– встрепенулась Лариска,– если уж она тебе совсем невмоготу, то отдай ее мне, только тогда это уж будем моя дочка.

Клавдия затихла, затаилась, поглубже втиснувшись в перину. На ее лице отразился страх и желание, чередовавшие друг друга. Она ни разу не взглянула на лежащую рядом дочку, а делала движение руками, словно прицеливая ребенка к груди, то отбрасывая его от себя, и тогда на ее лице отражалась такая ненависть и мука, что баба Лукерья, перекрестившись, сказала:

–Без сомненья она твоя дочь. Обе вы оборотни. Яблоко от яблони далеко не падает. Где у тебя самогон стоит? Давай хоть ножки обмоем.

–В шкафчике стоит первачок,– отозвалась Клава,– да и сальца я припасла, и картошка в печи подоспела. Мы с Лариской обедать собрались, а тут здрасте вам.

–Не любая она тебе, Клава,– продолжала гнуть свою линию Лариска,– отдай мне девочку.

–Да как я тебе ее отдам?– в отчаянье закричала Клава,– Вся деревня видела, что я на сносях. Спросят, куда ребенка дела? Живьем заклюют. И хотела бы, да не могу. Не любая, говоришь? Вот за это поклон тебе низкий. Вот и имя созрело. Любкой ее назову.

–А, как же с отчеством быть? В метрику надо и отца записать,– осторожно напомнила Лариса.

–Отца-подлеца!– выкрикнула Клавка.– Вот суку Ганса и запишу. Может, у него совесть проснется и для дочери как-нибудь расстарается.

–Не дури,– одернула ее баба Лукерья, разливая самогон в граненые стаканы,– девка и так с рождения проклята, так ты ей еще такое отчество хочешь дать. С таким отчеством далеко не уйдешь.

Словно поняв, о чем идет речь, девочка заголосила, запищала тонким голосом, ее глаза наполнились слезами, и маленькие ручейки побежали по морщинистым щекам.

–Наконец, хоть слезами разразилась,– скосив глаза на дочку, недовольным голосом произнесла Клава,– чего орешь, дура?

–Зачем ты так?– укоризненным тоном остановила ее баба Лукерья,– это же дочка твоя, есть она хочет. К груди ее приложи.

Клавка села с недовольным видом взяла ребенка на руки, расстегнула ворот ночной рубашки и придвинула ротик девочки к груди. Та моментально нашла сосок и стала жадно всасывать молоко, давясь и захлебываясь им.