Михаил Гуськов – Дочка людоеда, или Приключения Недобежкина [Книга 2] (страница 17)

— Какой ужас! Я готова была разбить стены. В меня будто вселился демон-убийца.

— Ну, теперь ты веришь, владычица, что Недобежкин будет не страшен тому, кто эту Маску наденет.

Завидчую все еще трясло от соприкосновения с Маской Черной Смерти. Она со страхом повесила ее на шею манекена и начала с помощью Агафьи снимать с себя кожу негритянки.

— Только берегись, матушка, чтобы на Маску не сел петух. Голубой Нилыч верно сказал, что Черная Маска родилась под знаком Крысы и боится только петуха.

— Я надеюсь, что бойцы будут сражаться не в курятнике. Откуда же ка Олимпийских играх, да еще тюремных, возьмется петух? А пока положите маску в сундук за семью печатями, пусть ее два орла стерегут, не смыкая глаз, а сундук двумя гадами ядовитыми обвей, чтобы никто их развязать не сумел, да накрой сверху хрустальным колоколом, пускай сразу звенит, если к го к нему притронется.

Завидчая начала надевать прозрачные чулки и застегивать пояс. Просунув голову в кружевную комбинацию, она добавила.

— И пусть мой Аргус в этом кабинете денно и нощно живет, пока мне эта маска не понадобится. Ой, награжу я тебя, Агафья, если удастся мне кольцо заполучить. Великими тебя наградами награжу, ко и казнями лютыми замучаю, если дело сорвется.

— Не сорвется, королевишна моя сахарная, а если и сорвется, то ты, матушка, сразу запасной план применяй, он еще вернее будет.

Шелковников насторожился, но что это за запасной план, Агафья не сказала. Вместо этого она позвонила по телефону Бульдину, и вскоре в комнату вошли слуга, возглавляемые Чечировым, который вел на поводке огромного страшенного пса.

Зверина сразу же уставилась своими недреманными буркалами на решетку воздуховода, за которой прятался юный разведчик. Не дав Аргусу залаять, Витя, от греха подальше, быстро-быстро на четвереньках кинулся по воздушному коробу скорее прочь — он и так узнал и пережил слишком много. По дороге Шелковников решил заехать в Елисеевский за колбасой. Ему еще предстояло приручить Элеонориного Аргуса.

Приставив к Маске Черной Смерти пса по кличке Аргус и приняв все предосторожности против похищения Маски Черной Смерти, Завидчая, простившись с Артуром, позвала в свой кабинет-будуар Агафью и там капризно объявила бабе-яге:

— Все-таки, Агафья, не дело доверять бой с Надобежкиным Косте Херерову, он испанец, горячая кровь…

Элеонора стала снова разоблачаться из своего делового костюма, чтобы переодеться в вечерний туалет.

— Почему бы тебе самой не схватиться с Недобежкиным? Если ты настаиваешь на поединке, то как мой вассал смело можешь сразиться за мою честь и, если победишь, кольцо все равно по законам ленного права будет принадлежать мне.

Завидчая закусила губы, ей пришла в голову еще более оригинальная идея.

— Или нет. Драться будешь не ты. Драться будет Повалихина.

Даже старая ведьма в душе содрогнулась от такого коварства своей повелительницы, она попыталась что-то возразить, но Элеонора остановила ее, блеснув очами:

— Не спорь! Я так решила. Твоя крестница передо мной очень виновата. Веди сюда мерзавку!

Старожилы-прихожане Пименовского храма, что находится в трех-четырех минутах ходьбы от метро «Новослободская», прекрасно помнят, что во времена церковных гонений в двадцатых годах приходской совет этой церкви принял обновленчество, и несколько десятилетий советской власти Пименовский храм назывался обновленческим. Может быть поэтому вокруг красивой, с нарядными иконами, просторной церкви вилось так много бесовских сил, пытаясь посрамить святого Пимена и надругаться над святыми иконами, потом)' что им казалось — их черное дело вот-вот будет сделано. Однако этого не случилось. Многие соборы Москвы пали под ударами разбушевавшейся на Руси дьявольской стихии — слишком некрепкой и поверхностной оказалась вера их прихожан, поддавшихся страхам и мирским соблазнам. Эти люди, которые не в сердце, а только на языке держали веру, как только понадобилось на деле доказать ее, тотчас же перебежали в стан антихристова воинства. Таково людское каиново племя во все времена. Лишь отдельные личности возвышаются среди мирских соблазнов, аки утесы в пучине морской. Об этих светочах человечества, не вертихвостах, не блюдолизах и не клятвопреступниках, каковым, надеюсь, является и читатель, повествует наша книга.

Так вот, дьявольским силам, несмотря на кажущуюся близость победы, так и не удалось ворваться в твердыню, воздвигнутую святым именем досточтимого Пимена, и немалая заслуг а в этом была нескольких незаметных старушек, протирающих светильники и паникадила, торгующих свечками, медными крестиками и копеечными иконками. Одна из них, Пелагея Ивановна Маркова, маленькая, высушенная годами, но еще сохранившая удивительную подвижность и теплые молодые глаза на морщинистом лице, стояла за свечным ящиком, когда в Пименовскую церковь робко вошли три члена ГРОМа: Ваня Ярных, автомобилист Колесов и несколько скептически настроенный Волохин.

Прозорливая Пелагея Ивановна сразу же заметила трех богатырей к шепотом позвала их к себе, поманив крючковатым пальцем.

— Ты, Татьяна, послужи за меня, — приказала ока подруге, передавая ей выручку и свечи.

— Вижу, вижу — трудное дело вы затеяли, — покачала головой ветхая старушка. — Ах, простая душа, не своим делом ты занялся, сынок!

Пелагея Ивановна ласково схватила Ваню Ярныха за ухо и, как мать в детстве, несколько раз небольно дернула.

— А ты много о себе воображаешь, парень! — она, как нашкодившему мальчишке, погрозила пальцем Волохину. — Постой, постой, да тебя не Сашкой ли звать?

— Сашкой! — откликнулся удивленный пенсионер.

— То-то я смотрю, ты, как Александр Македонский, напыжился.

— Так, это, значит, автомобилист, — обратилась она к Колесову. — Машинным маслом от тебя, милок, несет, как от пьяницы перегаром.

— Чую, зачем пришли, давно-давно был мне сон, а где же четвертый?

— Был четвертый, да по дороге у него опять машина сломалась.

Пелагея Ивановна вздохнула и перекрестилась, шепча:

— Все правильно, «много званых, да мало избранных», «не десять ли исцеленных было, где же девять?» — вот что говорит Господь, Это с бдагодарствием возвращается из десяти одни, а на брань хорошо, если из четырех трое идут, Великое дело вы затеяли, шельмецы.

Старушка улыбнулась всем троим и, поправив платок, повлекла их из храма. Ваня Ярных подхватил ка плечо свой мешок, в котором у него что-то железно загрохотало, и следом за остальными побежал из церкви через двор, замыкая процессию, шедшую за маленькой юркой монашенкой. Они вошли в одноэтажную боковую пристройку-крестильню, что стояла возле главных ворот, и там, в невысоком длинном помещеньице, скупо освещенном лампадами и светом из крошечного оконца, Пелагея Ивановна усадила трех громовцев на лавку.

— Ну, рассказывай, простая душа, что у тебя в мешке? — обратилась она к младшему громовцу.

Ваня Ярных, смущаясь, что его так выделили среди друзей, развязал мешок.

— Скажи, бабушка, правду ли говорят, что здесь, в Пименовской церкви, могут подсказать, каким оружием можно с нечистой силой бороться? Вот я принес своя сапожные инструменты. Нет ли среди них чего-нибудь, чем бы можно было беса или ведьму так двинуть по макушке, чтобы они сгинули в преисподнюю и больше не сунулись на свет божий? У меня тут есть старые инструменты, еще дореволюционные. Погляди, бабушка Вы люди церковные, у вас глаз как алмаз на святые вещи. Вдруг есть что-нибудь подходящее.

Ярных потряс мешком и разложил на полу сапожные инструменты.

— Так, а ты чего принес? — подбадривающе спросила она Колесова.

— Я, бабуль, вообще-то бывший комсомолец и, если честно говорить, ничего святого не имею. Вчера в гараже ходил-ходил, ко ничего путного не обнаружил. Вот разве что выпросил у сторожа гирю с двуглавым орлом, да и ту побожился отдать через неделю. На крайний случай мне Маркелыч посоветовал гаечный ключ взять потяжелее, я взял по руке, чтоб действовать удобно было, вот он.

Колесов показал святой старушке гаечный ключ номер четырнадцать, похожий на булаву внушительных размеров, достав его из махрового полотенца.

— Хорошо, хорошо! — сказала старушка, попытавшись взять в руки ключ. — Ой, да какой он тяжелый! Не по моей руке.

— Говори теперь ты, Александр Македонский, чем ка войну против беса вооружился?

— Я, простите, не знаю вашего имени-отчества, бабуля, — наставительно начал капитан милиции в отставке и сделал паузу, дожидаясь ответа по своей милицейской протокольной привычке.

— Пелагеей Ивановкой меня звать, фамилия Маркова.

— Приятно познакомиться, Пелагея Ивановна, — буркнул скептический громовец. — Я на роль Александра Македонского не претендую, меня Александром Михайловичем величают, фамилия моя Волохин. В милиции проработал сорок лет. Кроме того, я ветеран и имею орден Отечественной войны третьей степени и медаль «За отвагу», а также «За взятие Берлина». Не знаю, как вы тут в церкви, а я нечистой силы повидал за неделю столько, сколько за всю свою жизнь не видел. Да, развели вы, церковные, нечисти, хуже, чем мы, милицейские, рецидивистов и рэкета.

Пелагея Ивановна, ничуть не обидевшись на эту неумную тираду доблестного громовца, по-прежнему ласково улыбалась так, что Волохин вдруг осекся и по-мальчишески спросил: