Михаил Гришин – Одиночка (страница 7)

Потрясённые героическим подвигом своего товарища пограничники с такой силой обрушили огонь на немцев, что фашисты мигом откатились на исходные позиции, явно напуганные столь безумными действиями обороняющегося противника.

В этот день немцы предприняли ещё две атаки, но так и не смогли продвинуться вперёд хотя бы на такое расстояние, чтобы занять самую незначительную открытую щель, не говоря уже об окопах, и тем более о дзоте, где засел с ручным пулемётом Дегтярёва старший сержант Курехин. Он служил уже пятый год, считался старослужащим, не успев демобилизоваться из-за начавшейся войны.

Вся поляна перед окопами была густо усеяна трупами немецких солдат. И если с наступлением ночи двое пограничников незаметно вынесли мёртвое тело украинца Козака с поля боя и с почестями похоронили в лесу, обнажив в молчаливой скорби головы, то фашисты своих не собирись не то что хоронить, но даже и убирать; очевидно, они намеревались это сделать после разгрома горстки советских пограничников.

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать того, что фашисты время от времени для острастки открывали огонь из пулемёта в сторону наших укреплений. Ранним же утром, когда над поляной ещё стлался белёсый туман, оседая на траве капельками воды, клубился в кронах деревьев сиреневой дымкой, немцы, прежде чем пойти в очередную атаку, обстреляли позиции пограничников из миномётов.

В течение тридцати минут мины с пронзительным свистом одна за другой летели на позиции пограничников, с глухим шумом взрывались, выкорчёвывая кусты орешника и боярышника, под сенью которых были выкопаны окопы, дыбом ставили целые пласты плотно утрамбованной земли, раскатистым эхом замысловато метались некоторое время по лесу и глохли где-то далеко-далеко, за краем земли. Смертоносный металл ложился густо и равномерно по строго запланированным квадратам. Скоро невыносимая острая вонь сгоревшего пороха и обугленного человеческого мяса легко поглотила душистые, чуть сладковатые запахи земляники и лесных фиалок.

Выглянув из-за леса, горячее солнце высушило туман. Но бледные его остатки ещё долго держались в мокрых низинах, длинными змеиными хвостами волочились у комлей деревьев, постепенно растворялись в нагревающемся воздухе. Набежавший с востока ветер унёс с собой смрад и тяжёлые запахи войны, из леса снова пахнуло смолой и душистыми травами.

Не успел туман окончательно рассеяться, а немецкая пехота уже с нетерпением выступила на советские позиции, исковерканные и изрытые, словно огромными кротами. Фашисты, по всему видно, полагали, что очистили сопредельную территорию от дерзких и отчаянных до безумия пограничников, потому что в атаку шли уверенной поступью, весело перекликаясь, и, хотя держали перед собой автоматы наизготовку, всё же не верили, что в этом аду мог кто-нибудь уцелеть. В этот раз они даже не стали задействовать бронемашины. Как же заблуждались эти самоуверенные вояки!

Лишь только немцы приблизились к окопам на расстояние каких-то десяти – двадцати шагов, вытягивая шеи, с любопытством разглядывая их внутреннее устройство, выискивая глазами трупы, как позиция противника, казавшаяся до этого момента вымершей, внезапно ожила. Над брустверами появились серые от пыли, с грязными полосами засохшего пота на обветренных лицах головы бесстрашных защитников. С криками «Смерть фашистским оккупантам!» пограничники ловко закидали немцев гранатами, а потом открыли по ним шквальный огонь. Вражеские солдаты, которым в эту злосчастную минуту показалось, что к русским ночью подоспела помощь численностью не менее роты (хотя на самом деле их стало на два десятка меньше), охваченные ужасом резво побежали назад, падая под прицельным огнём противника. В этот день немцы так и не решились вновь атаковать укрепления советских пограничников.

Ночь так же прошла в относительном спокойствии. Было похоже на то, что немцы задумали что-то очень нехорошее, дожидаясь следующего дня. Но и очередное утро ничего не изменило в положении вещей, хотя фашисты теперь уже в течение двух часов методично долбили советские позиции минами. Но, как только они снова и снова шли в атаку, им всякий раз приходилось невольно откатываться назад, оставляя на поле боя убитыми всё больше и больше своих солдат. За три дня немцы потеряли едва ли не половину батальона и две бронемашины.

По истечении же третьих суток ожесточённых боёв у пограничников закончились патроны. Обстановка сложилась безнадёжная, однако приказа отступать не было. Да и кто его мог отдать, если связь с командованием отсутствовала? Каждому пограничнику было отлично известно, что Государственная граница Советского Союза – священна и неприкосновенна! Не зря же на заставе в Ленинской комнате на стене висел яркий, красочный плакат, на котором был изображён на фоне пограничного столба с гербом СССР молодой пограничник с биноклем, зорко всматривавшийся на сопредельную сторону, и красная надпись крупными буквами: «Враг не пройдёт! Граница на замке». И тогда оставшиеся в живых пограничники единодушно решили сражаться до конца, искренне веря в то, что в скором времени им на помощь придут регулярные части Красной Армии.

Как только на землю пали сизые летние сумерки, размыв чёткие очертания немецкой техники, несколько пограничников приготовились к опасным, но необходимым действиям. Дождавшись темноты, бойцы предприняли скрытную вылазку на нейтральную территорию, намереваясь разжиться боеприпасами. И хотя душная короткая ночь уже полностью вступила в свои права, всё же состояние её было очень зыбко, оттого что вышла полная луна, предательски зависнув над лесом, освещая внизу всё голубым неживым светом.

Плотно прижимаясь к настывшей, влажной от росы земле, стараясь не делать резких движений, красноармейцы Блудов, Ерохин, Гвоздев, Лукашенко и Челюстников с превеликой осторожностью ползали по поляне от одного трупа к другому, собирали в подсумки патроны, скорострельные немецкие автоматы и винтовки. В холодном свете низкой луны раздувшиеся от жары трупы с синими опухшими лицами выглядели омерзительно. Попадались среди убитых фашистов и такие, у которых губы ощеренного рта были изрядно объедены злыми лесными крупными рыжими муравьями, выказывая на обозрение белые, чуть подсиненные луной белые зубы, словно оскаленная пасть какого-то неведомого чудовища. В потухших, остекленевших глазах страшно отражался пятнистый светлый диск. Уже тронутые коричневыми пятнами мертвяки источали невыносимый трупный запах, из носа у многих текла липкая слизь. Из-за того что немцы время от времени пускали осветительные ракеты из опасения, что пограничники вдруг предпримут на их позицию атаку, бойцам приходилось на некоторое время замирать в самих нелепых позах, терпеливо пережидать, когда погаснет ракета. В такие минуты пограничники старались не дышать, уткнувшись лицом в траву или в подмышку какого-нибудь раздувшегося до немыслимых габаритов фашиста, косясь на его чёрную скрюченную кисть руки, безвольно отброшенную в сторону. После ночных таких вылазок каждому пограничнику, задействованному в сборе необходимых для дальнейшего сражения оружия и патронов, казалось, что он пропитался насквозь зловонным духом. Но воды не было даже на то, чтобы сполоснуть лицо или помыть руки, потому что те остатки, которые ещё оставались, предназначались для охлаждения пулемёта «максим». Бойцы с брезгливым чувством вытирали грязные руки о влажную от росы траву, а затем с особой тщательностью о свои гимнастёрки.

Семь суток самоотверженно сражалась 12-я погранзастава, несмотря на численное превосходство противника в живой силе и технике. На восьмые сутки командованию батальона стали очевидны простые вещи: горстка пограничников будет сражаться до конца, а о том, чтобы сдаться на милость победителя, у героических защитников такого и в мыслях нет. А это означает одно: за время боёв солдат вермахта погибнет ещё очень много, чего допустить ни в коем случае было нельзя.

Поэтому восьмые сутки начались для пограничников довольно необычно. Изъяснялось это тем, что немцы до обеда не предприняли ни одной атаки, что само по себе уже было подозрительно. Они с самого утра занимались, по мнению пограничников, несущественными делами, не имеющими никакого отношения к военным действиям: праздно шатались с места на место, значительно поглядывая в нашу сторону. С их позиций слабый ветерок изредка приносил вкусные запахи походной кухни, пряные – от дровяного дыма, перебиваемые чуть сладковатыми, с приторно-мерзкими острыми запахами начавшихся разлагаться трупов.

– Что-то задумал неприятель, – озабоченно говорил начальник заставы лейтенант Тюрякин, в бинокль разглядывая немецкие позиции. – Жди теперь какого-нибудь подвоха. На это они мастера.

– Может, дальнобойные орудия запросили? – хмуро предположил политрук Гришин, внимательно наблюдая за немцами, задумчиво грызя зелёную былинку.

– Не похоже.

– …Или авиацию.

Глава 5

Ошибся политрук незначительно. Время было пополудни; на землю пала невыносимая жара: поникли травы, несмотря на то что их коренья не переставали питаться живительными соками, не шелохнувшись, обвисли листья на деревьях, даже сами немцы предупредительно попрятались в тень, прекратив бесцельное шатание на поляне, возле кромки леса, когда неожиданно появился немецкий самолёт «Дорнье».