Михаил Гришин – Одиночка (страница 9)

Лейтенант с лёгким сердцем удобнее перехватил винтовку, ранее принадлежавшую погибшему во вчерашнем сражении рядовому Никитину, всем корпусом повернулся в одну сторону, затем в другую, за короткий миг вобрав глазами приготовившихся к броску пограничников, осунувшиеся лица которых стали суровыми и неприступными.

– Вперё-ёд! За Ро-одину! – закричал Тюрякин и первый выскочил из окопа, устремившись вперёд, глядя перед собой злыми глазами, затенёнными козырьком сломанной фуражки. Он большими прыжками бежал навстречу своей погибели с какой-то удивительной, необъяснимой радостью, слыша за спиной дружное громкое «ура!».

Ох, как не хотелось Василию отрываться от спасительной земли, к которой он приник, словно младенец к титьке родной матушки, едва ли не всю жизнь охранявшей его от всевозможных бед и огорчений. Всё его внутреннее состояние пока ещё живого человеческого существа противилось тому, чтобы он так вот взял да и покинул окоп. Но, на его счастье или на беду, тут как посмотреть, Васёк не был слеплен из сдобного мягкого теста, а имел своенравный характер. Подавив минутную слабость, Гвоздев на мгновение прикрыл глаза, опёршись руками на край окопа, легко вынес своё худощавое тело наверх. А когда широко распахнул зажмуренные глаза и увидел бегущих с ним плечом к плечу своих товарищей, его как-то сразу охватило чувство сопричастности; неожиданно пришло понимание того, что он является малой частицей общего целого с этими простыми людьми, которые, не щадя живота своего, вот уже восьмые сутки с беззаветным героизмом сражаются с жестоким и вероломным врагом.

– Ура-а! – подхватил Васёк, воодушевлённый новым чувством, влекомый вперёд желанием во что бы то ни стало разгромить немцев. Выставив перед собой винтовку с примкнутым к ней штыком, краем глаз видя исходивший от его четырёхгранного лезвия солнечный тусклый свет, полусогнувшись, он бежал вперёд, до боли в мышцах разевая распяленный в крике рот: – Ура-а!

Увидев перед собой измождённую горстку советских пограничников, у которых от недоедания и бессонных ночей страшно почернели лица, немцы, по всему видно, решили от рукопашной схватки не уклоняться, чтобы наглядно продемонстрировать этим славянским варварам превосходство своей арийской расы. Они продолжали всё так же нагло идти навстречу, по-волчьи озлобленно щеря в кровожадной ухмылке влажные зубы.

Василия особенно задело то, что фашисты шли, как будто они находились на прогулке, и вид имели соответствующий: рукава засучены, кое у кого беспечно болталась на поясном ремне каска, как будто они считали себя заговорёнными. Набегавший время от времени ветер трепал их белобрысые чубы, торчавшие из-под солдатской пилотки, небрежно сдвинутой набок. Но даже при всей этой наглости Васька чрезмерно поразил один здоровенный рыжий детина с непокрытой головой, в расстёгнутом мундире; отстегнув от ремня обшитую войлоком фляжку, он прямо на ходу безбоязненно сделал пару глотков, по всему видно, водки, потому что и без того потное его лицо заметно разрумянилось. Но и столь вызывающего поступка показалось рослому фашисту мало, и он громко крикнул что-то обидное на своём языке, обращаясь к Василию, пренебрежительно указал в его сторону пальцем.

«Он, гад, меня даже за человека не считает», – мелькнула у Василия обидная до слёз мысль. От злости и ненависти к этому фрицу у него моментально перехватило дыхание, в секунду захлестнуло удушьем горло, и он враждебно прошипел:

– Это мы ещё посмотрим, кто кого.

Не сводя потемневших, настороженных глаз с немца, дыша сипло и отрывисто, Гвоздев с раздувающимися от гнева ноздрями, на подрагивающих ногах двинулся навстречу рослой фигуре. Когда между противником оставалось шагов двадцать, фашист, находясь в пехотной цепи, вместе со всеми тоже перешёл на бег. Расстояние между ними с удивительной скоростью сокращалось. Васёк уже мог легко разглядеть его мясистый подбородок, дрожавшие полные щёки и даже висевшую на кончике облупленного носа сопливую каплю. У немца, распаренного бегом и жарой, к смуглому от загара лбу прилипли жиденькие светлые волосёнки. Фашист с каждым шагом увеличивался в габаритах и скоро уже чуть ли не нависал над мелкорослым, щуплым пограничником. Васёк в упор, не мигая, с какой-то отчаянной решимостью, совсем без страха смотрел на его багровое толстощёкое лицо, на то, как у него вращались в орбитах выпуклые глаза и шевелились слюняво отвисшие губы. Фашист, очевидно, кричал что-то неприличное, но что именно, Гвоздев разобрать не мог, как ни напрягался.

«Я же ведь ихнего языка не знаю, – внезапно пришла откуда-то из глубины сознания мысль, и Васька изнутри охватил истеричный смех, который наружу вырвался ужасного вида гримасой на прокопчённом, с грязными дорожками пота лице. – Идиот!»

В самый последний момент нервы у фашиста сдали, он вскинул автомат и качнулся в левую сторону, чтобы уйти с линии поражения штыком. Но выстрелить он так и не успел: Гвоздев стремительно ухватил винтовку за ствол и со всей мощи, на какую был способен, сбоку ударил его в челюсть прикладом. Васёк и сам потом не мог себе объяснить, что с ним в тот миг произошло, что его подвигло на столь глупый поступок. Всё произошло неосознанно, как в тумане. Но как бы там ни было, приём удался, и немец, не ожидавший такого поворота, вскрикнув, безвольным кулем свалился в траву. Тогда Гвоздев снова перехватил винтовку и двумя руками, по-дурному хакнув, на всю длину вонзил острое жало штыка в его пухлую грудь. Васёк кончиками пальцев ощутил предсмертную дрожь рослого немца, мельком взглянул на то, как судорожно дёргаются толстые ноги, обутые в подкованные сапоги; но даже самой малости жалости к этому завоевателю у него в душе не возникло. «Первый», – как о чём-то постороннем, словно о неодушевлённом предмете, подумал Васёк об убитом им в первом рукопашном сражении немецком солдате.

Он оторвал холодный взгляд от остывающего трупа, взглянул на поляну. Рукопашная схватка была в самом разгаре: рядовой Блудов безостановочно бил сапёрной лопаткой лежавшего на земле немца, в горячке перерубал тому шею, а через минуту и сам, подпрыгнув, упал, сражённый пулей пробегавшего мимо фельдфебеля; пал, истекая кровью, под ударом вражеского кинжала рядовой Ерохин; сцепившись, не на живот, а насмерть, дрались Алесь Лукашенко и какой-то дюже изворотливый фашист. Заметив, что Алесь ослабевает, Васёк стремительно пересёк поляну и сзади воткнул штык в спину его противника. Не успел развернуться, а к нему уже подскочил другой немец, длинный, как каланча, с вытянутым, серым от страха лицом, посреди которого торчал «шнобель». С ним Гвоздев справился без особого труда, машинально отметив про себя: «Третий».

Вскоре сражение распалось на десятки рукопашных схваток, и в голове у Василия всё перемешалось. Он только помнит, да и то, как в густом тумане, что куда-то всё время бежал, кричал что-то несусветное, крыл кого-то отборным матом, что в мирное время для него было несвойственно; а потеряв в пылу боя свою винтовку, со злостью разрывал скрюченными пальцами деревянных, как будто не своих, рук чей-то рот, растягивал резиновоподатливые обслюнявленные губы до тех пор, пока они не рвались, кровеня горячим и без того окровавленные руки и лицо. А ещё он запомнил то чувство, которое испытал, когда выдавил какому-то визжащему фашисту глаза, потому что его тёплые глазные яблоки на ощупь были похожи на два жидких недоваренных куриных яйца, такие же склизкие и противные; а ещё этот надолго оставшийся во рту пряный привкус человеческого мяса, когда Васёк, не раздумывая, откусил другому немцу ухо, в мгновение ока перегрыз твёрдый хрящ.

Единственное, что до пронзительности ясно запечатлелось у него в памяти, была геройская смерть начальника заставы лейтенанта Тюрякина. Она произошла на глазах Василия. В ту минуту разгоряченный сражением Гвоздев как раз куда-то бежал, подхватив на бегу с земли кем-то выроненную сапёрную лопатку, и случайно заметил краем глаза раненого унтер-офицера. Тот стоял на четвереньках и безостановочно мотал низко опущенной головой со свалявшимися от обильной крови волосами. Затем он с трудом поднялся, упираясь, словно немощный старик, в землю, в руках он держал «вальтер». Качаясь из стороны в сторону, унтер-офицер прицелился в Тюрякина, который в это время душил у себя подмышками двух немецких солдат. Они дёргались и напрасно пытались глотнуть свежего спасительного воздуха, лица у них уже густо посинели и теперь надувались с пугающей быстротой.

– Товарищ лейтенант! – срывая голос, предупреждающе заорал Васёк, переживая за ценную жизнь своего командира, висевшую сейчас на волоске. – Немецкий офицер! Слева-а-а!

С округлившимися от ужаса глазами Гвоздев увидел, как унтер-офицер, опережая, торопливо несколько раз выстрел. Одна из пуль попала точно в голову Тюрякину, он крупно вздрогнул, немного постоял, покачиваясь, и упал на спину, безвольно раскинув руки. Вывалившиеся из его ослабевших рук фашисты, тоже попадали на землю и остались лежать без движения.

– Гад! – сам не свой заорал Васёк и, метнувшись к немецкому офицеру, одним махом срезал ему верх макушки острым ребром лопатки, а потом подскочил к лейтенанту. Став на колени, он порывисто приподнял голову Тюрякина, со страхом заглянул в его лицо. Определить, что он мёртвый, труда не составило. Васёк бережно прикрыл уже помутневшие глаза лейтенанта веками.