Михаил Гречанников – За гранью тьмы (страница 48)

– Как тебя зовут? – спросил я его от скуки.

Вместо ответа тот в очередной раз выдал порцию отборнейших ругательств.

– Не хочешь, значит, разговаривать? Ну, как хочешь. А то могли бы поболтать. Время, скажем так, скоротать.

Вздохнув, я стал смотреть в окно. Несмотря на ужас ситуации, что-то внутри меня радовалось. Наверняка я этого не знал, но чувствовал, что я хотя бы у себя на малой родине, в Ярославле. Не где-то далеко, а рядом со своим домом. Осталось только в этот дом попасть.

Спустя пару часов пришёл врач. Он долго смотрел на меня через окошко, никак не отреагировав на моё приветствие, потом сказал что-то санитару и ушёл. После этого дверь в мою палату открылась, и санитар позвал:

– Идём, доктор побеседовать хочет.

Когда я вышел, он попросил у меня завести руки за спину.

– Зачем это? – удивился я.

– Свяжу. Чтобы ты никого не обидел.

Я открыл было рот, чтобы возмутиться – как так, мне руки связывать собрались! – но решил промолчать и выполнить требование. Во-первых, я понимал, что спорить в психбольнице бесполезно – будет нужно, так руки мне свяжут и силой. Вон, соседа по палате всего по рукам и ногам скрутили, а он совсем буйный. Куда уж мне брыкаться. А во-вторых, если я хочу выйти из лечебницы поскорее, мне нужно показать персоналу, что я не опасен, и даже более того – послушен.

Руки мне связали достаточно крепко, но не слишком туго. Покончив с этим, мы направились к доктору. Миновав коридор, оказались у белой стальной двери, в которой вместо привычной замочной скважины было четырёхгранное отверстие толщиной в палец. Санитар вынул из кармана связку ключей, на которой, помимо прочего, висела оконная ручка, вставил эту ручку в отверстие и повернул.

– Интересные у вас тут замки, – заметил я, выходя.

– Специально для вас делали, – ухмыльнулся санитар.

Мы оказались в пятиметровом отрезке коридора с тремя дверями. Через одну мы сюда попали, вторая была напротив, а справа, в стене – третья. Около этой, последней, двери, висела табличка с надписью «Ординаторская».

Глава 20

Внутри, за столами, сидели трое врачей, две женщины и один мужчина. Последний размешивал сахар в кружке с чаем.

– Прошу, садитесь. – Он указал рукой на стул.

Я повиновался. Удобно расположиться не получилось из-за связанных рук, но в целом ситуация была терпимая.

– Здравствуйте, – поздоровался с ним я.

– Здравствуйте. Как вас зовут?

– Кирилл. Но вы, наверное, и так это знаете.

– Знаем. А можете назвать полностью имя, фамилию и отчество?

– Суриков Кирилл Сергеевич.

Я усмехнулся, вспомнив вдруг, как опрашивал меня врач в Моряке-Рыболове, и добавил:

– Будете спрашивать, какое сегодня число, а потом попросите нарисовать часы?

Это вырвалось невольно, и я тут же пожалел об этом. Приходилось напоминать себе, что произошедшего в Моряке-Рыболове, скорее всего, никогда не было, а значит, я мог выставить себя не в лучшем свете.

– Извините, – тут же добавил я.

– Ничего, – отмахнулся врач от моих извинений. – Скажите, а вы раньше уже общались с психиатрами?

– Нет, я… Нет. Разве что когда медкомиссию проходил на права.

– Но вы упомянули тест, который не задают тем, кто проходит водительскую комиссию. Я про тест с рисованием часов. Когда вы его выполняли?

– Не помню даже… – Я замялся, не зная, что сказать. – Кажется, видел в каком-то фильме.

Психиатр хмыкнул и кивнул.

– Что ж, продолжим. Вы правы, я хочу спросить, помните ли вы, какой сегодня день недели.

– Нет. Ни дня недели, ни числа, ни месяца не помню.

– А время года?

– Лето, как видно. Листики, травка. Слушайте, я помню, как был на работе четырнадцатого июня. Наверное, и сейчас июнь.

– Не совсем. Но я рад, что вы помните июнь. Что последнее вы помните?..

– Погодите, – перебил я врача, – что значит «не совсем»? Сколько прошло времени? Сколько я уже здесь нахожусь?

– Сейчас середина июля. Вы здесь чуть меньше месяца.

– Месяц? – Я не знал, что сказать. – Ух ты. Чёрт… Месяц. А как я здесь оказался?

– Мы расскажем, но сперва ответьте на мой вопрос – что последнее вы помните?

– Помню, как пришёл на работу, весь день отработал нормально. Ближе к концу рабочего дня я принёс Олегу переделывать отчётность… Это один из сотрудников, Олег. Больше – ничего.

– Совсем-совсем ничего?

– Совсем-совсем, – твёрдо ответил я.

Раскрывать свои переживания я не спешил. Бред это или нет, но посторонним людям знать об этом не следует. Даже психиатрам. Тем более психиатрам.

Врач отпил чая, задумчиво посмотрел на меня и вздохнул.

– Хорошо, Кирилл Сергеевич, я вам расскажу. На работе вам стало плохо. Вас обнаружили коллеги в своём кабинете. Вы кричали и катались по полу. Возможно, у вас даже был эпилептический приступ – этого мы не знаем, сами не видели. Коллеги вызвали вам «Скорую», фельдшер осмотрел вас и привёз сюда.

– Почему сюда?

– Вы были в крайнем возбуждении. Кричали что-то бессвязное, махали руками и ногами. Сперва вас отвезли в восьмую больницу, чтобы исключить инсульт. Инсульт, как и эпилептический статус, не подтвердились. Тело у вас совершенно здоровое, а вот разум… С разумом что-то не так.

– То есть, у меня был… психоз?

– Да, именно так. У вас был психоз. И продолжался он вплоть до сегодняшнего дня.

– Весь этот месяц? – удивился я.

– Да. Признаться, все мы удивлены, что вы так резко пришли в себя. С самого дня поступления вы не сказали нам ни слова. Возбуждение потихоньку сошло на нет, но вели вы себя… малоадекватно, скажем так. Разговаривали сами с собой, и всё как-то неразборчиво. Приходилось вас держать, чтобы накормить, потому что вы отбивались и кричали. В последние две недели вам стало лучше, вы стали спокойнее, чем прежде, но вот вчера… Вчера вы снова катались по полу и кричали. Мы даже вынуждены были перевести вас обратно в маленькую палату.

– Так я не всегда там был?

– Нет, это палата наблюдательная. Там у нас сидят люди в обострении. Думаю, пока вы останетесь там, а уж потом мы вас переведём.

– Что значит – «останетесь там»? Разве вы меня не выпишете?

– Нет, – покачал головой доктор, улыбнувшись. – Я бы и рад, но мне нужно убедиться, что вы поправились. Таким, как сейчас, я вижу вас менее часа, а весь прошлый месяц вы производили впечатление умалишённого. Мы уже даже подумывали о том, чтобы лишить вас дееспособности и отправить в дом-интернат.

– Лишить дееспособности?!

– Да, мы проводим иногда такую процедуру. Через суд, конечно, всё по закону. Поймите меня правильно: у вас нет ни жены, ни детей, ни родителей. Никто не заберёт вас отсюда, а держать вас здесь вечно мы не можем. В таких ситуациях, если вылечить человека не удаётся, а уход ему пожизненно необходим, мы отправляем его жить в интернат. Это неплохо. Там ухаживают, кормят, выводят на прогулку.

Видимо, на моём лице отпечатался весь ужас, который я пережил, услышав, что меня хотят запереть в доме с сумасшедшими, лишив всех прав, поэтому доктор поспешил заверить:

– Не переживайте, мы не проводим такую процедуру, если пациент может восстановиться сам. А у вас налицо прекрасная динамика. Мы называем это спонтанной ремиссией. Будем надеяться, что это состояние – следствие нашего лечения.

– То есть, – уточнил я, – если я останусь в таком же состоянии, вы меня в интернат не упечёте?

– Нет, – рассмеялся доктор. – Нет, если вы можете за собой ухаживать, вы уйдёте домой своими ногами.

– Правда?

– Абсолютная.