Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 89)

Вертолет опустился едва ли не до топовых огней «Луги», уже погашенных за ненадобностью, застыл над палубой. Из отдраенного выходного люка высунулась приветливо помахивающая рука. Повисев некоторое время, они сбросили на палубу бумажную упаковку с сигаретами и двумя бутылками виски. В упаковке находилась записка, выведенная крупными литерами по-русски. Юрий, заглядывая через плечо вахтенного офицера, который здесь же, на палубе, развернул записку, уловил в ней следующие слова: «Ребята, извините наших Боббов за разминку. Салют храбрым русским сейлорам!» Юрия удивило последнее слово — английское, начертанное на русский лад: «сейлорам», то есть морякам. Ему даже подумалось, что писавший второпях не успел найти слову равноценного перевода.

Командир соединения подводных атомоходов, капитан первого ранга Виктор Устинович Алышев тосковал от жары непомерно. В каюте, которую он занял на «Луге», перейдя сюда с лодки, установили два крупных вентилятора, они гоняли ветер, способный сметать бумаги со стола, колыхать пологи и занавеси, выбивать сигарету из рук. Но принести хотя бы малость прохлады были не в силах. Перелопаченный ими воздух казался еще более раскаленным и влажным и был похож на пар, вырывающийся из клапанов перегретого котла.

Небольшого роста, грузный мужчина с круглым густо-розовым лицом, с низким ежиком седых волос и щеточкой побеленных сединой усов, он не находил себе места. Похаживая по каюте, то и дело утирал потное лицо висящим на шее полотенцем. Присаживаясь к столу или ложась на кровать, устанавливал вентиляторы в свою сторону. Часто ходил в душ. А то и просто совал голову под кран умывальника.

Плавбаза «Луга», конечно, несколько устарела. На судах последнего выпуска в каютах поддерживается, как теперь говорят, необходимый микроклимат, и удобства там самые современные. Алышев сравнил прохладу своей каюты на атомоходе с духотой на плавбазе, пробубнил недовольно: «Позавидуешь, позавидуешь!..» Подумал о «Луге», что настоящий ее поход, видно, будет последним для нее дальним плаванием, пора старушке стоять у стенки на приколе.

Провокация чужих самолетов встряхнула командира соединения, заставила на время забыть о духоте и зное. Он мигом облачился в синюю легкую рубашку, надел синие шорты, такого же цвета простые носки (терпеть не мог синтетические), обул черные, тщательно начищенные мокасины. Вызвав офицера связи, составил с ним для передачи донесение.

Алышева больше всего беспокоило то, что думают сейчас матросы, не дрогнул ли кто, не предался ли панике и унынию?

Когда был сыгран сбор к подъему флага, когда экипаж лодки и личный состав плавающей базы «Луга» был выстроен на палубе, командир соединения Алышев и командир «Луги» капитан второго ранга Мищиков обошли строй. Они пытливо всматривались в лица, ища в них ответа на свои вопросы. Затем, поднявшись на мостик, обратились по трансляции ко всему личному составу. Усиленный репродукторами, металлически загудел над штилевым покоем голос Мищикова, в общем-то не зычный, не басовых способностей голос:

— Давят на психику рыцари холодной войны. Полагаю, напрасные старания. Конечно, им больше нравится, когда наш флот сидит в своих морях. Сами привыкли крейсировать по всем широтам, для других это считают непозволительным. Но испрашивать у них разрешения мы не собираемся. Наш флот достиг той степени развития, когда уже ни пространство, ни время для него не помеха. Все места ему доступны.

Алышев стоял рядом и, слушая Мищикова, недовольно морщился. Соглашаясь с сутью его речи, внутренне протестовал против ее цветистости: «рыцари холодной войны», «крейсировать по всем широтам», «степень развития»… «Разве нельзя проще? — мысленно спрашивал он. — Сказал же, помню, в войну маршал Ворошилов матросам морской бригады на опасном участке фронта под Ленинградом:

— Ребятки, чтоб все было на ять!

Поняли же его матросы, отбросили немцев от подступов к Кировскому заводу. Неужели сейчас, в настоящее время, язык должен быть более усложненным, более заковыристым? Понятно, автоматика-кибернетика налагают отпечаток, но нельзя так уж!..»

Алышев, не замечая своей недозволенной резкости, взял микрофон из рук капитана второго ранга.

— Матросы!.. — Поправился: — Товарищи!.. Задираются те, у кого нервишки пошаливают. А нам нечего пороть горячку. Глаз должен быть точен, рука спокойной. Ясно? Вот наша задача. Пусть летают… У нас, помнится, говорили: «Летала сорока по чужим дворам, да хвост потеряла!»

Виктор Устинович Алышев — человек своеобразный. В нем рядом уживаются и простой мужик, и высокообразованный офицер. Правды ради необходимо уточнить, что простота его иногда бывает напускной, наигранной. И философствовать временами старается по-мужицки, и придавать особое значение делам не столь уж значительным. Но все это у него без личного расчета, без своекорыстия. Душой мягок, открыт, что и подкупает многих.

Через какой-то час, уже находясь в каюте, Алышев пожалел, что мало сказал, не все высказал и не так, как хотелось бы. И опять же обвинил командира «Луги» Мищикова: «Ударился с ним в полемику, а дело упустил!» Надо было объяснить народу значение похода, напомнить о том, что за спиной у нас вся страна, что палуба корабля — частичка родной земли, оказавшейся в таком далеке.

Виктор Устинович, резко отдернув шелковисто-зеленый полог, занавешивавший кровать, лег на спину, но пролежал недолго.

— Ну, академик, погоди у меня!

Погрозив таким образом Мищикову, встал, приказал вестовому разыскать и прислать к нему старшину торпедистов Балябу.

Когда Юрий вошел, капитан первого ранга сидел на кровати и на уставное приветствие Балябы махнул рукой.

— Здравствуй, здравствуй, сынок! Садись вон туда, — показал на массивное кресло с ворсистой нейлоновой обивкой.

Юрий всегда удивлялся, почему командир соединения с глазу на глаз называет его сынком. Никогда и никого другого — только его, Юрия. Он, конечно, не знал о том, что Виктор Устинович Алышев когда-то, в пору своей матросской молодости, был дружен с его отцом, Антоном Охримовичем Балябой. Не знал, что учились они вместе в Объединенной школе Учебного отряда, попросту в «Объединенке», которая располагалась в бывшем дворце Меншикова. Не знал и того, как в войну пили они спирт при редких встречах на острове Сескар. Не знал, от какого ранения у Виктора Устиновича такой развалистый шрам на лбу, почему временами подергивается его левая щека.

— Ну как, не страшно?

Юрий вскочил.

— Что страшно?

— Сиди, сиди… Далеко, баю, уходим от дому.

Юрий замялся, заулыбался смущенно, повел плечами.

— Как сказать… В прошлом русские парусники дальше забирались. В Антарктиде новые земли открывали! — простодушно выпалил.

— Ох, молодчина, как ладно сказал! А я и не подумал об этом. Все больше свою Балтику вспоминаю. Верилось, просторней ее нет ничего на свете. Поход-то мой самый дальний знаешь куда состоялся?

— Нет, не знаю.

— В Англии побывал. Ходили получать немецкие да итальянские корабли, которые нам полагались по репарации. Вот и весь прежний свет.

— По возможностям.

— Точно заметил. Да, теперь иные, иные времена… Ну, а эти, как бишь их?.. Как они себя называют? — Алышев поднял руку, пощелкивая вопросительно пальцами.

Юрий догадался, о ком пытается вспомнить командир соединения.

— Бобби?..

— Во-во, бобы́, — нарочито исказил в имя нарицательное. — Задали вам переполоху?

— Честно сказать, холоду нагнали. Но ребята говорят: «Летала сорока по чужим дворам!..»

Алышев помолчал, трудно дыша от нахлынувшего чувства. Ничто бы не могло его обрадовать сейчас больше, чем признание Юрия Балябы. Выходит, матросы подхватили его слово, не на ветер брошено!

Он встал с кровати, прошелся, мягко утопая туфлями в глубоком цветастом ковре. Ему захотелось сделать и для Юрия и для его ребят что-то приятное, вроде чем-то отблагодарить их за отзывчивость.

— Ты рыбак, старшина?

— Как сказать…

— Хорошо бы поудить рыбку в океане, а?

— Не плохо бы.

— Что ж мешает?

— Вроде не за тем пришли…

Алышев остановился, удивленно посмотрел на Юрия маленькими в узких прорезях глазами.

— В отца пошел?

— Не знаю.

— Видать, строгий мужик твой батя, а?

— Всякий.

— Верно говоришь, — вспомнил Алышев своего друга Антона, чуть было не выдав себя. — Понятно… — протянул, снова похаживая по каюте. — А рыба тут диковинная, друзья рассказывали, ловили они карамбу, что ли? Скаженная, точно зверь, говорят. Так на тебя и бросается. Хищник, понял? Хотя, погоди, может, не здесь? Ну да, не в сих местах, подальше. — Виктор Устинович улыбнулся, о чем-то раздумывая. — Наверняка акула клюнет. Водится или не водится, как считаешь?

— Должна.

— Вот! Так почему же не попробовать?.. — спросил у Юрия, пристально глядя ему в лицо. — Самое время порыбалить. Кусок тухлятины на крюк — и в воду. Акула, она тоже, знаешь, деликатес. Суп из плавников пробовал? Я тебе скажу — вещь!

Алышев внимательно поглядел на Юрия, улыбнулся, и без того круглое розовое лицо его еще больше округлилось, заметил про себя: «И похож и не похож на Антона. Такой же костистый, как и отец, но, пожалуй, тоньше отца, выше ростом. Брови, брови — его, а волосы незнакомые: желтоватые, словно кудель».

Много раз порывался Виктор Алышев написать своему другу Антону письмо — не написал. Встретиться бы, размышлял, — одно дело, а писать — не то. Много раз подмывало поговорить с Юрием об отце — удержался. Решил, что не следует: такое открытие будет смущать парня, мешать службе.