Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 7)

— Катря, опомнись! Сдурела?.. — Кузьменко вскинул руку с аршином, пригрозил жене.

Но та зашлась пуще прежнего:

— Хай пощезнет ваша коммуна! Що она мени дала? Хай сгорит, проклятая, провалится сквозь землю, и вы все вместе с нею! — И сверх всего добавила такие слова, которые, ей-право, не каждое ухо выдержит.

Потап даже задохнулся от обиды, от оскорбления, которое Катря нанесла коммуне. При чем же здесь коммуна? Ну пусть корит его, Потапа. Он виноватый, он семью оставил без товару. Пусть сорвет зло еще на ком. Но марать коммуну!.. Коммуны не смей касаться. Коммуна дорого досталась: на нее много крови истрачено, о ней много дум передумано. И если теперь Кузьменко ее не защитит пусть даже от родной жены, если теперь он коммуну на ситец променяет, — грош ему цена!

— Га-а-а!.. Уже коммуна тебе в глотку не входит?! Ось я пропихну!

Сорвался Кузьменко. Кинуло его сам не помнит куда. Побил-поломал о Катрину спину сосновый аршин, сорвал с ее плеч остатки одежды. Что бы еще натворил, неизвестно. Спасибо, мужики не допустили дальнейшей расправы. Заломили руки за спину, выволокли его на волю…

6

Снаряжали арбы ехать за сеном на Волчью балку. Подняли бывших детдомовских парней и девчат ни свет ни заря. Еще, как говорят, черти «навкулачки» не дрались, еще темно, хоть глаз выколи, — а ты хомутай коней, запрягай в арбы и чтобы к обеду был на хуторе с сеном. Иначе нельзя: идет молотьба, скотина — волы, лошади, верблюды, даже ослики — день и ночь в работе, не покорми ее как следует — не потянет. В общем, приказано: одна нога здесь, другая там!

Детдомовцы первым делом подались на кухню: на голодный-то желудок как в дорогу отправляться? Но на кухне пусто. Известно, час ранний, что там может быть? Разве что только хлеб. Взяли по куску, щедро посолили, жуют всухомятку. Не дело вроде. Тут же, не сговариваясь, подались к тетке Насте, знали, что она возле коров дежурит, может, чего придумает. Замечали детдомовцы ее доброту к себе. Если тетка Настя на кухне — всегда что-нибудь в руки сунет: то мосол даст, то пирожок с картошкой. Если тетка Настя, скажем, в саду работает, то обязательно сливой или грушей в первую очередь наделит детдомовца. И слово нужное скажет, и руку на плечо положит. Такая уж у нее слабость. Бывает, кто заметит: «Зачем балуешь?» — ответит: «Они ж без батька, без матери — некому их по головке погладить!..» Правду сказать, бывшие краснопольские детдомовцы уже вышли из того возраста, когда по головке гладят, но для старших они все-таки остаются детьми.

Впереди Касим, за Касимом Семка Беловол, за Беловолом Дуня, за Дуней Вася Совыня и еще семеро. Только Настя Баляба наладила фонарь «летучая мышь» — они тут как тут.

— Тё, на Волчью едем. А есть хочется, аж кишки слиплись!

— На тебе, я тут при чем? Идите в столовку!

— Только оттуда. Вот дали по шматку хлеба, приварка, говорят, нема.

— Шо ж мени с вами робыть? Вез ножика режете. Вы ж, анцыболоты, знаете, шо утрешнее молоко малым детям положено… — Подумала-подумала и рукой махнула: «Будь шо будет! У детей матери есть, чем-нибудь нагодуют. А детдомовцы ж едут в такую дорогу — невыспавшиеся, продрогшие…»

Отдала Настя почти весь утренний надой. Ох и напились детдомовцы молока — за всю свою жизнь столько не видели. С отяжелевшими животами ввалились в арбы, погнали их на Волчью балку.

А на хуторе — скандал. Пришли жинки с глечиками в столовку, а там всего-то молока — по ложке на семью. Ну и заварилась каша! И Косой здесь, оставшийся после скандала с дележкой мануфактуры, после разбирательства дела Потапа Кузьменки, учинившего самосуд над женой, за председателя, и Кравец-счетовод в столовой, и правление в сборе. Распекают Настю за самоуправство, грозятся из коммуны исключить. Настя выступила наперед, сдернула платок с головы.

— Выгоняйте, не дуже заплачу. Як шо не по правде робите, то и коммуна мне не дорога. — Вытерла губы платком, чуть задумалась, затем снова всех перекричала: — Ваши дети не попухнут с голоду! Борщом накормите. А тех, сирот, зачем унижать? — Даже всхлипнула от подкатившей обиды. — Затемно к черту на кулички погнали, а поесть не дали! Это по-коммунски чи по какому робите?

Кто-то подзадорил:

— Так их, Настасья! Гаря-гаря! — науськивал в шутку.

Развеселился народ, поддержал Балябиху:

— В сам деле! Что винить ее? Не себе взяла. Голодными отправлять людей на работу — тоже непорядок!.. Кузьменко бы не одобрил!

— Шо Кузьменко? Где он, твой Кузьменко? Из партии исключенный твой Кузьменко!

Вот уж не к месту был упомянут. Притихли вдруг коммунары. Всю их веселость как рукой сняло.

Завхоз Косой подбил окончательный итог:

— Ответ будешь держать на собрании. Вечером приезжает секретарь райпарткома Сероштан — тогда и ответишь.

В белом полотняном костюме, в хромовых широконосых сапогах стоял Сероштан посредине хуторского двора, окруженный коммунскими мужиками. Начисто выбритая его голова поблескивала туго натянутой смуглой кожей. Впереди себя он держал обеими руками широкополую соломенную шляпу — обыкновенный крестьянский брыль, только с лентой по тулье, — покачивался с пяток на носки. Вокруг одни мужики, баб не видно. Сероштан о чем-то их расспрашивал. Отвечали те, кто посмелее да поречистее.

На высоком цементном крыльце появились двое: Настя Баляба и приехавшая с Сероштаном на рессорных дрожках заведующая Бердянским женотделом Зимина — женщина крупная собой, даже могучая. Голос у нее тоже видный: заговорит — далеко слыхать. Встряхнув коротко подстриженными волосами, повязав голову красной косынкой (в женотделе все в таких косынках бегают), Зимина прямо с порога затрубила:

— Вот тебе, товарищ секретарь, и делегатка. Гляди, какая красавица Настасья Яковлевна, а?

— Пока не вижу. Издали разглядеть трудно.

Мужики затоптались оживленно, закосили глазами.

— У, Настя — баба с перцем. Бедовая!

Сероштан кивнул, еще и шляпой показал на рядом стоящего Косого:

— А вот руководство ее осуждает. Она, дескать, общему порядку не подчиняется.

Косой вроде бы стал оправдываться:

— Конечно, если насчет молока… А так — молодица справная: хоть у молотилки, хоть возле скотины поставь.

Зимина подвела молчаливую Настю к секретарю райпарткома. Сероштан подал широкую ладонь, поздоровался. Настя вконец растерялась: «Что тут говорить, куда очи девать?»

Странный у нее характер, у Балябихи: то бывает смелее смелого, на любого наступает, а то замрет сердцем, обомлеет, стоит безответная, покорная — хоть веревки из нее вей.

Правду сказать, сейчас она не от робости — от неожиданности онемела. Не многолюдье ее смущает и не высокое начальство, а то, что так вдруг все повернулось: с утра ее из коммуны выталкивали, а к вечеру в делегатки наметили.

…Сразу же по приезде собрала Зимина коммунарок посоветоваться. Рассказала о том, что в Бердянске женщины-работницы организовали добровольное общество «Друг детей». Выразила надежду, что крестьянки помогут работницам в их добром начинании. Совсем не лишним посчитала напомнить, что в стране развелось много беспризорников. Оставленные на произвол судьбы, дети занимаются кражей, хулиганством. Это гибельно для общества, сказала она. Общество не будет здоровым до тех пор, пока не справится с данной болезнью. Подведя, что называется, необходимую теоретическую основу, Зимина перешла к практическим выводам:

— Организация «Друг детей» должна быть широко разветвленной. При коммуне необходимо создать одну из ее ячеек. Прошу выдвинуть активистку, которая начнет создавать ячейку. Прошу также избрать кандидатуру на съезд общества.

Женщины сперва начали переглядываться, а потом в один голос заявили, что самой подходящей будет Настасья Баляба.

— Бывших детдомовцев дуже голубит. Молоко от наших детей отрывает — им отдает!..

Коммунарки рассмеялись, видно было, что простили Настю. Ну, вот и спасибо им!

К тому времени вернулись парни и девчата, ездившие на Волчью балку за сеном. Беда, натворили переполоху! Услышали, что тетку Настю, их заступницу, привлекают к ответу, ворвались на собрание с батогами:

— За что ее судите?!

А им взяли да и объяснили, что, мол, их тетка Настя выдвигается делегаткой. Поедет в самую столицу город Харьков на Всеукраинский съезд добровольного общества «Друг детей».

Вот как дело обернулось!

7

Балябина квартира опустела. Разъехались-разлетелись кто куда: самого малого Балябу — Тошку — еще в сентябре в село отправили. В школу бегает Тошка, живет в каменном доме, спит по-барски: на железной кровати общежитейской; Настасья Яковлевна, делегатка, укатила по железной дороге в столицу республики; Охрим Баляба, глава семьи, тоже отбыл. Повезли его сегодня на мягко-рессорной председательской тачанке аж в самый Мариуполь на курсах учиться. Выпала Охриму доля — стать трактористом.

Но не лежит душа у Охрима к железу: и жесткое оно, и холодное. Дерево — другое дело. Возьмешь в руки доску или чурку какую — и уже видно, куда ее можно приспособить, какая из нее получится польза. Топориком тюкнул, рубанком обтесал — и готово. С ней и руке славно, и душе спокойно. А железо — ой-ой! Столько надо силы, столько ума — где только и взять! Полбеды бы, коль в кузницу б брали, а то ведь на трактор. Там и керосин, там и бензин… А ну крутнешь что не так, поломаешь что — чем тогда расплачиваться? Волосьев на голове не хватит за все рассчитаться. Эх, Охрим, Охрим, пропащая твоя душа! Как было до сих пор любо: взял вилы в руки — знаешь, что ими делают, взял ярмо — знаешь, как его на воловьей шее пристроить. Потому что с малолетства ко всему приучен, ко всему прирос душой. А железяка?.. Хорошо бы случилось неожиданное, или курсы вдруг закрыли, или трактора куда подевались. Вернулся бы домой и целый, и невиноватый!