Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 6)

— Не сладко пришлось, хлопцы, совсем не сладко… Неделю по морю скитались. Несло нас то в одну сторону, то в другую. И там вода, и там вода. Сперва жевали, что в торбах оставалось: хлеба окраец, цыбулина, шматок сала. Потом зубы положили на полку. Сами-то ладно, а кони как? С конями плохо. Подобрали они все, что можно. Смотрим, за сани принялись: грызут дерево — глядеть жутко. Распрягли мы их на всякий случай, вольно оставили. К людям жмутся, подрагивая телом, и так на тебя смотрят жалостливо, что не знаешь, куда глаза спрятать. И думаешь себе: «Нам-то, дуракам, так и надо, потащились морем, вместо того чтобы земли держаться. А за что кони страдают?»

На четвертый день льдина как лопнет — точно громом ударило. Прошла трещина посредине, и начали половины расходиться. Мы стали на большой кусок перепрыгивать. Когда люди перешли на одну сторону, а сани и кони остались на той льдине, кто-то догадался взять дышло в руки и отпихивать этим дышлом одну льдину от другой. Лошади, почуяв беду, просто-таки взвыли, как заржут-заржут не своим голосом. Да как маханут через промоину — ну, думаем, всех нас потопят. Пока обошлось. А есть нечего. Дошло до того, что шлеи сыромятные пожевали: и люди их жевали, и кони… А лед все подтаивает, ломается. Прыгали с одной льдины на другую. Еще пятерых лошадей потопили. Грех взяли на душу: сами помогли им потопнуть. Но что поделать? Не мы их, так они нас. Один Воронок остался, тянется к моему ремню, которым шинель подпоясана, лижет. А, думаю, что его беречь, если всем нам скоро будет темна хата! Снимаю, отдаю коняке. Обрадовался, враз сжевал.

Последнюю ночь, помню, провели на ногах: уже ни сесть, ни лечь невозможно — водой захлюпывало. Ну, считаем, все. Сбились до кучи — плечо в плечо. Прижались друг к другу, чтоб потеплее. Воронок тоже голову свою между нашими просунул. Вздыхает, как равный брат по несчастью. Вот она и могила…

Потап снова умолк; у него потухла цигарка. Все следили за тем, как он голой рукой выискивает в пепле уголек. Раскопал, дунул на него — уголек заалелся, прилип к недокурку.

— Могила, значь… Но нет, не надо прежде времени панихиду заказывать. Услыхали мы, что бы вы думали? Петуха! Точно глас божий подан был. Кукарекает, чуем, в темноте — верите, аж слезой по глазам ударило. Земля! Крик, гвалт подняли. Из последних сил глотки надрываем. И Воронок старается, всех своим ржанием перекрывает. Заметили мы, просыпаются люди, огоньки кое-где раздули. Собаки брехом зашлись. А где мы — не понять: чи в Крым нас пригнало, чи, може, на Тамань выкинуло. А то, возможно, поносило по морю да к своему же берегу и притулило… Горланим: «Спасите!» Ждем, пока подойдут к нам на лодках или баркасах. Но оказалось, лодки тут без дела: сидим на мелководье — не глубже, чем по пояс будет. До земли добирались вброд, как раз около Темрюка.

5

Говорят, счетовод Кравец во время утренней гимнастики гирей крестится. Так это или нет, но похоже на правду. У Кравца под кроватью действительно стоит двухпудовик. А раз стоит — значит, для чего-то он нужен! Не орехи же им колоть!

Кравец — моложавый, стройный. Гимнастерку на талии перехватывает ремнем удивительно туго, и от этого становится таким тонким, даже боишься, как бы не переломился. Лицо у него всегда розовое, гладкое, но ничего на этом лице приметного нету, разве что глубокая ямка на подбородке. Она одновременно и красит Кравца, и создает ему неудобства. Дело в том, что Кравец любит часто бриться. Бритва у него, уверяют, знаменитая — шведской стали. А вот эта самая ямочка становится всегда поперек дороги: начисто ее никак не выскрести — ни носком лезвия, ни пяткой не возьмешь. Лицо получается, можно сказать, чище зеркала, а в ямке все чернеет.

И еще часы есть у Кравца. Получены они за безупречную службу, о чем и надпись гласит, выгравированная на нижней крышке. По этим часам, считай, вся коммуна живет. То и дело бегают к нему справляться о времени. Кравец, когда занят делом, часы в кармане не держит. Он их вешает за цепочку на гвоздь: пришел, посмотрел и уходи, не мешай работать.

А работа у Кравца важная и сложная. Все надо подсчитать, все взвесить, все записать: куда, кому, сколько, чего. Он и в армии, отбывая действительную службу, на учете сидел. Там и выучился счетоводству. Для коммуны теперь оказался человеком самым необходимым. Без него даже Потап Кузьменко слепой. Кравец все знает, все помнит: и убытки, и прибытки. Видит, куда какая копейка закатилась. Без него бы неизвестно что и делали. Он же и в банк за ссудой едет, он же и товар для коммунаров получает.

Да вот только вчера привез из города несколько рулонов материи: и миткаля, и бязи. Все это богатство сложил в своей комнатухе-каморке. Куда только все поместилось! Там ведь и так не повернуться. Кровать, да стол, да их трое: Кравец и жена с грудным дитем. Предлагали ему квартиру попросторнее — отказался. При хуторской стесненности, говорит, и эта роскошь. Дверь из комнаты счетовода выходит в небольшую залу. В нее еще две двери выходят: из комнат председателя Кузьменки и завхоза Косого. А после двери Косого тянется длинный коридор, в который еще много других дверей выходит. Если собираются сборы, сюда столько народу сходится, что зала всех вместить не может. Некоторым приходится стоять в коридоре.

Набилось коммунаров в залу — ногу некуда поставить. Одеты кто во что: этот в серяке, тот в свитке, третий в брезентовой куртке, четвертый поверх простого пиджака башлык накинул. И шапки тут, и картузы, и брыли соломенные. А всего больше — платков. Несколько пацанов, и Тошка среди них, терлись у стола, мешали. Кравец нашел им подходящее место: поднял и посадил на шкафы, что стоят в ряд у глухой стены.

— Сидите там и не пикните!

Хорошо получилось: и людям стало просторней, и мальчишки довольны — сверху и виднее, и слышнее.

А собрался сюда народ все из-за той же материи, которую из города привезли.

У большого стола стоят двое: председатель и счетовод. Кравец фамилию выкликает, Кузьменко бязь-миткаль отмеряет. Ловко у него получается, орудует аршином умело. Накладывает витки, накладывает, и вдруг на последнем — стоп. Надрывает ткань о медный острый наконечник аршина, затем смело обеими руками хвать ее пополам — ахнуть не успеешь, как кусок уже в твоих руках. Народ удивляется:

— Чистый приказчик!

Кузьменко посмеивается, высвечивая тусклыми зубами, потряхивает темным с проседью чубом.

— Приказчик не приказчик, а в лавке крутился.

Какое-то время он действительно работал мальчиком на побегушках у местного купца-богатея со знаменитой фамилией Суворов. В самом центре Новоспасовки стоит огромный кирпичный домина, крыша железом крыта. Купца теперь нет, а дом коммуне передан. Там живет часть семей, так как всем места не хватает на хуторе. Там и общежитие коммунское для школьников. Маслобойка, кузница, сарай, куда на зиму молотилку и веялку отвозят, тоже там. Да если уж все говорить, то оттуда, из дома Суворова, коммуна-то, собственно, и началась. На хутор она после переехала.

— Не натягивай, Потапе, не натягивай!

— Честь по чести, как всем!

— Пускай послабже!

— Ишь ты, а другим что?

— Да тихо там! — кричат из коридора, боясь прослушать свою фамилию.

Суматоха поднялась, толкотня. Каждому охота пробиться вперед. Кузьменко кинул аршин на стол.

— Или вы угомонитесь, или я лавочку закрываю!

— Читай по алфавиту!..

Счастливцы, у кого фамилия на раннюю букву начинается, уже пробивались к выходу — потные, с раскаленными лицами, прижимая к груди простенькую, но дорогую для них материю.

Рулоны постепенно таяли, худели. Жена Потапа Кузьменки, рыжеволосая, в густых конопатинах Катря, с ужасом поглядывала то на рулоны, то на аршин, который летал птицей в руках ее мужа, то заглядывала в самый рот Кравца, беззвучно умоляя его выкликнуть наконец-то ее фамилию. И вот он выкликнул. Катря кинулась к столу, но Потап осадил ее взглядом. Кравцу же сказал:

— Читай дальше! Руководство получит опосля.

Люди промолчали. Они видели: неловко председателю отмерять себе товар в то время, когда еще добрая половина громады с нетерпением дожидается своей очереди. Они хорошо знали Потапа и понимали, что иначе он поступить не может.

И вдруг стало непривычно тихо. Всех сковала неловкость. Люди почувствовали: что-то случилось, произошло что-то необычное. Потап Кузьменко даже сам ужаснулся: считай, три семьи осталось без мануфактуры. Он смотрит на Кравца, как бы ища в его глазах ответа. Но что скажет Кравец? Чем поможет? Получал все как следует. Все считано-пересчитано, мерено-перемерено. Видать, сам председатель попускал каждому помаленьку — вот и пришел к печальному итогу. Завхозу Косому, правда, остались куски от штук, кое-что из них сострочить можно, а председателю и счетоводу — один голый аршин. Кузьменко крутит-вертит его в руках, но ответа не находит.

Жена счетовода, смуглая тихая гречанка, уткнулась горбатым носом в детское одеяльце — держала ребенка на руках, — всхлипнула и удалилась в свой закуток. Но Катря Кузьменчиха человек иного склада. Она вырвалась на середину залы, растрепала рыжие лохмы, разорвала кофту, оглушила собрание воплем:

— Грабители-и-и!.. Сатаны!.. Нате последнее! С кожей сдирайте!.. Троих детей по миру пустили! Голые под лавкой сидят, не в чем на люди показаться!