Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 27)

Судьба оказалась к нему действительно щедрой и благосклонной. Когда собрались в зале областного драматического театра на заключительное заседание, в числе других выкликнули в президиум и Тарана. Пошатываясь на нетвердых от счастливой неожиданности ногах, холодея совсем зашедшимся сердцем, поднимался он на сцену. А когда к его изрядно помятому, правда чистому, недавно стиранному Оляной Саввишной серому пиджаку представитель из Киева привинчивал орден Трудового Красного Знамени, Таран совсем обомлел. Хорошо, трибуна рядом, было за что попридержаться.

Уже в фойе Охрим догнал тестя, тронул за рукав:

— Ну, тато, з высокою вас нагородою!

Впервые за долгие годы они обнялись по-родственному, троекратно облобызались. Таран шел по коридору, сопровождаемый Охримом Балябой, не замечая, что по его розовым от чистого румянца щекам текут слезы. Переменчивое его лицо выражало разноречивые чувства: и радость, и испуг, и недоумение. В самом деле, Яков Калистратович недоумевал: почему именно ему, а не кому другому, такая честь и похвала. Правда, когда стоял на сцене, сквозь шум в ушах, вызванный необыкновенным волнением, уловил: «…за самые высокие окоты овец, за сохранение поголовья молодняка…» Тут же подумалось: «Неужели по всему степу нема отары краше моей?..» Неожиданность была великой. Никогда, даже втайне, о таком счастье старый Таран не помышлял.

28

Беда таки случилась. Долго она подкрадывалась к Якову Калистратовичу, наконец настигла его. Настигла именно там, где меньше всего ее ожидали. Тут и про теленка вспомнил, ранняя кончина коего подала недобрый знак… Но что поделаешь? От судьбы не уйдешь, от сумы и от тюрьмы, говорят, не упрячешься. Как предчувствовал, так и вышло: и дальняя дорога, и казенный дом.

Загулял Яков Калистратович с тех пор, как получил орден. Да и как не загулять? И сосед приглашает, и кум тащит в свою хату. Ближняя родня, дальняя родня. То жинкины братья-сестры, то свои: и родные, и двоюродные, и третьестепенные. Да если досконально разобраться, то, считай, половина Новоспасовки — родичи. А сколько их в Новой да Старой Петровке, сколько на Красном Поле да в Николаевке. И в Берестовом есть, и в Кенгесе имеются. Да что там в Кенгесе? — с самого Мариуполя приезжали. Ну, да! Племянник Киндрат наведался собственной персоной. На заводе Ильича работает, в прессовом. Глухой, как тетерев во время тока. Не ведал поначалу Яков Калистратович о Киндратовой глухоте, не осведомлен был, потому и удивлялся странной беседе. Ты ему о ягнятах да о валашках толкуешь, в общем, о деле балакаешь, за которое отличие получил, а он твердит свое:

— Поставил хату в подсёлке (заметьте, не в посёлке, а в подсёлке), покрыл ее шиферолью. — «Шифероль», как и «подсёлок», тоже Киндратово словечко. Можно догадаться, что это гибрид, который образовали, соединясь в Киндратовом сознании воедино, два новых кровельных материала: шифер и толь.

Гульнули с Киндратом, прямо сказать, по-казацки. Даром что глухой, а пьет анафема, не дай бог! Сам росту огромного, медвежковатый на вид, лохматый; сплошной порослью все покрыто — и голова, и лицо. Только нос выглядывает бурачной загогулиной из седовато-рыжих зарослей, да глаза желтоватым огоньком поблескивают. В ушах и то волос. Не уши, а степные буераки, поросшие колючим терном. В них не докричишься. Якову Калистратовичу приходилось тянуться к племяшу, который по своему виду скорее в отцы годится, брать его за хрящевитую ушную раковину и буквально вталкивать в нее слова.

Оляна Саввишна, сбившаяся за последнее время с ног, тупо поглядывала на малолюдное крикливое застолье, участия в нем не принимала, только вздыхала сдавленно. Боком ей, что называется, выходила мужнина слава.

Затяжной разговор с кудлатым племяшом вдруг получил неожиданный оборот. Киндрат, копаясь черным негнущимся пальцем в мосле, добывая оттуда мозговину, смачно облизывая палец темными губами, пришел к заключению, что Якову Калистратовичу необходимо изменить свою жизнь полностью.

— Раз вам така велика хвала, то не грех!.. — Подняв узловатый кулак, пристукнул им по столу, зажмуривая желтые кошачьи глаза, и, не окончив одной мысли, начинал новую, растягивая слова до выкрика: — И-и-их, дядько Якив, дядько Якив! Цены себе не знаете. Да на вас любая бы девка повесилась. Приезжайте до нас в подсёлок, найдем вам маруху по самому первому разряду. Киньте к черту овец, на кой они вам снились! Поставим хату в подсёлке, покроем ее шиферолью — заживете, як турецкий султан!

Вконец захмелевшему Якову Калистратовичу была милой такая речь. Она грела ему сердце, светила вполне доступной надеждой. От полноты чувства Таран встал из-за стола, растянул свои усины-оселедки, топнул ногой.

— А шо, я еще то, я могу… У мене кровь, знаешь, какая? Молодому нос утру!

Оляна Саввишна даже сплюнула в сердцах, наблюдая этот спектакль. Осенив себя крестным знамением, удалилась на кухню.

— И-и-их, дядько Якив, дядько Якив! Вам треба пожить. Пожить по-людски треба! — повторял глухой племянник, подливая масла в огонь.

— А шо, я хоть сегодня! У нас, у козаков запорожских, так: раз — и нема! Ты бывал на Хортице, га? Не бывал? Значит, слухай. У нас так: раз — и нема!.. Де мой кожух? — Он пошел на кухню, придерживаясь по пути то за стул, то за спинку кровати, то за косяк двери. — Оляно, де мой кожух?

— Век бы его не бачить вместе с тобою!

— Оляно, цыть! Я тебя покидаю.

— Слава всевышнему!

— Хату покидаю, отару покидаю. Еду с племяшком в Марюполь!

— Веселой дороги!

— Ты, Оляно, не шуткуй! Я сказав, значит, зроблю!

Жена с готовностью помогла найти кожух, подсобила натянуть его на плечи.

— С богом!

Яков Калистратович, подняв полу кожуха, вытер ею заслезившиеся глаза.

Крепко подгулявшие родственники, вместо того, чтобы отправиться в центр слободы, к волости, где проходит Мариупольский шлях и где можно найти попутную машину, почему-то направили свои стопы в противоположную сторону. Пошли по Петровской дороге на край села, миновав Балябину хату, осевший вконец курган и забрызганную ошметками крутой грязи серую каменную бабу, вышли на скотный двор и попали в овчарню. Овцы полошливо кидались от своего пастыря, как бы не узнавая его. Волкодавы рычали на огромного кудлатоголового гостя, виновато опуская морды перед хозяином.

Солнце садилось за Кенгесскую гору, отражаясь в стеклянно-чистом ледке луж, поигрывая золотыми бликами, оно коснулось края земли, исказилось, вытянувшись книзу, медленно скрылось.

— Сонечко село, и нам пора! — изрек свою простецкую мудрость Яков Калистратович и потянул племянника в клуню на сеновал. Разбив сапогами кучу сена, разворошив ее, он уложил гостя, а затем и сам распластался на немудреной постели. Долго ли, коротко ли пришлось поспать, он не знает. Помнит только, что проснулся от дрожи, которая лихорадила его, словно он пребывал в малярии. Кожуха на себе не нашел. Его кожухом была прикрыта голова племянника Киндрата, который дышал, высоко поднимая грудь, широко со стоном и глухим посвистом. Проснувшись, Яков Калистратович первым делом лапнул за левый лацкан пиджака, — привычный жест, выработанный за последние месяцы, — ордена не обнаружил. Таран вскочил на колени, облапил себя всего, принялся шарить руками подстилку, — пусто. Горячей волной шибануло в голову, подняло на ноги. Кинулся в сторожку, снял висящий на колке, слабо светящий, фонарь «летучая мышь», выкрутил фитиль, подался с фонарем в клуню. Стянув кожух с головы Киндрата, попытался растолкать его, но затея оказалась бесполезной. Плюнул в сердцах:

— Сонная тетеря!

Заходился ворошить сено руками, перещупывать каждую палочку, каждый комочек земли. Поднялась невидимая глазом сенная пыль, которая, однако, свербила в носу. Таран то и дело чихал, вытирая рукавом пиджака слезу, обильно выступавшую на глазах. Увлекшись поиском ордена, лихорадочно работал руками, забыв обо всем на свете. В порыве задел ногой фонарь, опрокинул его. Добро бы тут же спохватился, так нет. «Летучая мышь» пролила керосин, которым была заправлена. Сено загорелось. Дружный огонь вспыхнул разом, объяв клуню высоким пламенем.

Таран не знал, за что хвататься, куда деваться: то ли разгребать остатки копны, ища орден, то ли волочить мертвецки спящего племянника к двери, на чистое место, где нет огня. Он схватил кожух, вскидывая его выше головы, бил по огню, но пожар от этого пуще разгорался. Племянник Киндрат открыл глаза только тогда, когда в его ушах затрещала волосня. По-бугаячьи мыча, мотая тяжкой головой, пополз на четвереньках к широкой двери.

Когда пламя по-настоящему охватило сеновал, когда уже рухнули под тяжестью черепицы обгоревшие стропила клуни, когда в небо дохнуло дружным пожаром, с бесчисленным роем искр, клубами рудного дыма, — всполошились колхозные сторожа, согнали с себя сонную одурь дежурные пожарных вышек. Дружно затарахтели колотушки, зазвонили подвешенные на проволоке куски рельсов, вагонные буфера, диски от автомашин. Словом, все, что могло звенеть, — звенело. Новоспасовка проснулась от тревожного всполоха. Уже гнали во всю прыть своих лихих коней пожарные команды чуть ли не всех одиннадцати колхозов. Уже бежали кто с чем люди со всех кварталов.

Первым делом открыли овчарни, выпуская отару. Вспрыгивая высоко над порогом, вылетали из сараев обезумевшие овцы. Часть народу кинулась сбивать огонь, жадно пожиравший клуню и сторожку, часть подалась к близким скирдам соломы. Туда подтянули несколько пожарных бричек с бочками, усиленно работая ручными насосами-махалками, направляли латунные наконечники шлангов на скирды, обильно обдавая их ближние к огню бока шипящими струями.