Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 117)

Будяк-чертополох выкинул крупный махор пунцового цветка. На деревянно-прочном стебле — длинные резные листья, усаженные по самой кромке острыми колючками. Стебель утыкан такими же иголками. Непонятно-сурово, дико и отчужденно стоит будяк на сухом крутосклоне. Горячий ветер обламывает об него свои прозрачные крылья, перекати-поле, зацепившись за него, смиряется надолго, ожидая перемены ветра. И птица, и зверь, и скотина обходят его стороной. Но вот, замечаешь, шмель пулькой впивается в его цветок, пахнущий пряной сладостью. Перебирая лапками, обследует потайные закоулочки, берет взяток. И уже кажется, что махор будяка неповторим по красоте и окраске и сам будяк величественно неприступен, хотя и несколько наивен в своей грозной сухости, но тоже прекрасен и неповторим. Начинаешь понимать, что он немыслим без степи, как и степь немыслима без него.

Люди дали ему неласковое имя: чертополох. Но почему-то в дальней дали, в долгой разлуке со степью они тоскуют именно по нему, по этому жесткому чертополоху. И чем больше в нем нескладности и сухости, чем корявей его ствол и безобразней листья, тем острее он возникает в памяти, и руки словно наяву чуют остроту его тонких колючек.

Шипит ветер, клонятся атласно переливающиеся травы, постукивают колотушки на шеях у телят, позванивают латунные тронки на бараньих вязах, свистят гривы лошадей, гудят хрущи и оводы, трескается, высыхая, древний ил по берегам обмелевших речушек, сипло перебраниваются камыши, раскачиваются длиннолистые вербы и лозы, блекнет выгоревший на солнце малоподсиненный плат неба, кугичет кобчик, паря в высокой белесости, пролетают, плача, белые мартыны. Рев и стон у обмелевших колодцев, помахивание тяжелых бычьих хвостов у пересыхающего ставка. Зеленые заеди на каменных и деревянных корытах-поилках. Внезапно накрывшая землю ночь давит горло темной сухостью, пыльной терпкостью и горяче-приторными запахами сожженных трав. Дрожащие капельки звезд не сулят влаги. Они так же сухи и хрустки, как стебли степного побуревшего ползунка. Они так же неуловимы и непостоянны, как ночные кузнечики-цвиркуны. И если закинуть голову вверх, долго всматриваться в их трепещущие огоньки, покажется: это они сверещат, а не сверчки, это они невидимо сигают в стерне, щекотно обжигая икры ног.

К щекам липнет невесомая паутина, под босыми ступнями сухо рассыпается вспаханная земля, в горле приторная прогорклость спаленной на солнцепеке дынной огудины, тыркаются в плечи шерстские шляпки подсолнуха, отяжеленные семенем, раздраженно шипит проступающая в темноте высокорослая кукуруза, черной стеной вырастает лесополоса. Оттуда потягивает грибной прелью, смолистым духом древесных стволов, горьковатым корневым настоем, кисловато-приторным запахом лисьей шерсти…

Уже которую неделю подводная лодка ходит под ледяным панцирем. Уже который день она зависает то в одной точке, то в другой. Замерла, похожая на хищную рыбу, готовую кинуться вперед при виде достойной добычи. Внутри лодки тишина, Алышев, усевшись поудобнее в глубоком мягком кресле, впивается в новую, девятую по счету, книгу. Замполит Находкин выговаривает торпедисту Курчавину за его рыжеватую бородку, отпущенную за время плавания. Курчавин оправдывается, но Находкин отвечает:

— Сбрить, и весь конфликт!

Назар Пазуха страдает оттого, что на лодке не можно покурить. Ко всем бедам подводной жизни прибавлена еще и эта — самая невыносимая. Пазухе снится еженощно, будто бы лодка мягко толкается в причальную стенку, подаются сходни. Он стремглав летит по пирсу к проходной, а там — в душевую. Открывая свой ящик с одеждой, нетерпеливо шарит по карманам, запамятовав, в который из них положил сигареты, в который спички. Сует цигарку в зубы, ломая серники, пытается прикурить. Жадно затягивается раз, другой, третий. Тело немеет, становится невесомым, в голове сладостная пьяность. Добрые токи расходятся по спине и рукам, достигают самых кончиков пальцев…

Юрий Баляба бредит степью, бредит домом. Перед его глазами возникает сестренка. Она стоит у его кровати босая, переминается с ножки на ножку. Ночная рубашонка длинна, достает до пола, распущенные волосы тоже длинны, они мягко и пушисто покрывают плечи, спину. Подкинутая руками Юрия, взлетает «Полицька» чуть ли не до потолка, заикаясь от восторга, просит:

— Еще полетели, еще полетели!..

Юрий пытается представить себе своего Андрейку, но не может, и злится. Зато Нина приходит к нему безо всякого усилия, запросто… Он видит ее в огороде, на морковных грядках, рвущую укроп для борща. Он торопится к ней, обнимает сзади. Она, задыхаясь, требует:

— Пусти, сумасшедший, люди увидят!

— Не хай!..

Он целует ее в затылок, тычется лицом в горячую шею. Русые завитки ее волос щекочут ему щеки. Грудью он ощущает ее упругую спину, по-живому заходившие лопатки, нетерпеливые покатые плечи. Поворачивает ее к себе. Она упирается руками в его грудь, в руках щеточки укропа с успевшими зажелтеть верхушками. Он зубами хватает его из рук Нины, отбрасывает через свое плечо, впивается в Нинины шорхлые губы, до одури пахнущие укропом.

— Шо ты робишь?

— Та ничего!

— Куда ты меня волокешь?

— Не кричи… Вон туда, за кукурузу.

— Хиба тебе ночи мало?

Она обвивается плющом вокруг его тела, легко повисает на нем, подобрав ноги, чтобы не путаться ими в ботве. Лежа на горячей, мягко взрыхленной земле за охровым кукурузным леском, они присматриваются друг к другу, посмеиваются, не понимая того, что предстоит скорая разлука. И зачем печалиться заранее? Еще столько дней впереди, еще столько ночей будет отдано друг другу!

Как хорошо, что человек наделен памятью. Она, кудесница, способна воскрешать все самое для него дорогое.

Кедрачева-Митрофанова угнетает тишина, бездействие. Он неожиданно появляется в кубриках и каютах, бодря людей, тормоша их волю, сознание. Он видит, какой усталостью покрыты лица, какие тени легли под глазами. Ведь столько времени без вольного света, без воздуха, без свободы. Столько дней тоски по ледяной крупе, которая так славно сечет багровые щеки, по сырому ветру, который забирается под шинель, холодя ребра до веселого озноба. Столько дней без кочковатой, каменистой, черствой от мороза почвы, без темного ледяного неба, в котором бледными прозрачными ремнями перевиваются сияния. Огоньки судов у причала, громады каменных казарм по сопкам, чернь воды, белесь берегов, зарево электрического света над Снежногорском — городом городов, столицей столиц!..

Кедрачев-Митрофанов появляется в турбинном отделении, его зоркий глаз замечает тревожную суету и озабоченность командира БЧ-5 Волосова, инженер-капитана третьего ранга. Он улавливает растерянность на лице турбиниста офицера Буцаева, беспрекословную готовность и ожидание в глазах старшин и матросов. Командир боевой части Волосов подается к трапу, в сторону Кедрачева-Митрофанова, подходит вплотную и, перекрывая шум компрессоров и вентиляторов, начинает докладывать:

— Смирно!.. Товарищ командир…

— Вольно, вольно… Что у тебя?

— Если коротко и о главном…

— Коротко.

— Не нравится мне состояние трубопроводов, — неохотно, с трудам выговорил Волосов, — прихватило, правда, слегка, но…

— Вот ведь как, а! — Командир лодки в досаде стукнул себя по боку. — Кажется, все предусмотрели. Но всего не предусмотришь.

— Полюс, Иван Евгеньевич. Он еще и не такой конек может выкинуть. Скоро уходим?

— Осталось немного, — Кедрачев-Митрофанов зачем-то посмотрел на часы. — Надо посоветоваться с Алышевым. Он почему-то удерживает… Докладывай, как пойдут дела. — Командир лодки подал руку Волосову, будто разлучаясь с ним надолго.

— Хорошо, Иван Евгеньевич.

У двери, ведущей в выгородку, где размещены приборы управления реактором, Кедрачев-Митрофанов столкнулся с Юрием.

— Баляба.

— Есть, товарищ командир!

— Прописан здесь?

— Не-ет… — растерянно протянул Юрий.

— Замечаю, больше времени проводишь у реактора, нежели у своих торпед… Козодоев, медом ты, что ли, намазал свой отсек? — Крылья широкого носа вздрогнули, губы разошлись в широкой улыбке.

Юрий осмелел:

— Куда они денутся, мои торпеды? Никто их не украдет.

Кедрачев-Митрофанов только сейчас заметил, что офицеры, несущие вахту у пульта, встали, стоя посматривают то на приборы, то на него, на командира лодки.

— Садитесь. — Ему захотелось сказать этим людям что-то доброе, чем-то их подбодрить. — А знаете ли вы, кто побил рекорд пребывания под паковыми льдами? — начал с вопроса. Посмотрел на сидящих у пульта, на Козодоева, спиной подпиравшего переборку, оглянулся на оставшегося в проходе Балябу. — А ты знаешь?

— Знаю, — с готовностью ответил Баляба.

— Кто? — Командир был вполне уверен, что Баляба говорит не всерьез.

— Наша лодка.

— Откуда тебе известно? — Командир сбил пилотку на затылок, показал широкие белые подковы зубов.

— Рассчитал. — Он принялся рассказывать, когда, какого числа и месяца лодка вышла в море, когда ушла на погружение, где встретила границу паковых льдов, назвал сегодняшнее число, сравнил срок пребывания с прежним рекордом.

— Молодчина! Слышали? — обратился к реакторщикам обрадованный командир, подумав при этом, что пора оповестить о таком рекорде весь личный состав. — Профессор, ей-право! Козодоев, заставь его писать диссертацию: «Атомные лодки и их способность пребывания под паковыми льдами». Подойдет такая тема?