Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 101)

Но Балябу ни спирт не занимал, ни солнце красное. Ему все виделось в каком-то странном свете, словно глядел на мир сквозь неверное темно-зеленое стекло. Водолазы, постукивающие по обшивке, являлись для него фантастическими существами с огромными, раздутыми, словно пузыри, головами. Вместо рук и ног — щупальца, как у спрутов. Обняли лодку вдоль и поперек, опутали, точно тросами. Из их объятий вряд ли можно вырваться.

Даже испарина появилась у Юрия над верхней губой. Возможно, он такой мнительный хлопец, что ему самое простое дело кажется весьма сложным, необыкновенным, даже фантастичным. Возможно, по молодости службы так разыгрывается воображение. Некоторые салаги, может быть, тоже видят нереальные картины, да только не подают вида. А Юрий открытый весь: что на душе, то и на лице. Нет, головы он окончательно не теряет. У него и сила появляется в нужную минуту, и сноровка. Но это когда в напряженных обстоятельствах, а вот когда чуток посвободней, когда в ожидании чего-то…

— Баляба, Пазуха, Курчавин, Шалимов!.. Быть готовыми.

Но это предупредили на всякий случай, предварительно. Еще ж и колокола не спустили, еще только водолазы обстукивают-общупывают корпус. Вот они нашли гнездо, свинтили предохранительный колпак, воткнули вилку кабеля: сейчас дадут омертвевшей лодке свет и энергию для компрессоров, для иных механизмов. А вот и телефонный кабель подключили.

— Вано, дорогой!.. — Какой бархатистый, какой, оказывается, славный голос у Дураза Чиковариани.

— Чико, слушаю тебя. — Кедрачев-Митрофанов прижимает к потному уху холодную массивную трубку.

— Выходить будешь, дорогой? — Чиковариани шутит, зная, что командиру покидать корабль не положено.

— Если только ради тебя, Чико! — широко улыбается Кедрачев-Митрофанов.

— Давай, дорогой, поторапливайся. Мои парни на руках внесут тебя ко мне в каюту. Ты мое гостеприимство знаешь!

Кедрачев-Митрофанов перебивает милую сердцу тарабарщинку, скучнеет лицом:

— У тебя все готово?

— Велишь подавать «карету»? — Чиковариани имеет в виду колокол.

— Подавай!

На «Переславле» включены электролебедки. Изнутри огромной грушей выдвигается колокол, удерживаемый стальными тросами. Тросы потравливаются, проходя через блоки. Колокол опускается на глубину. Вслед за ним тянутся шланги, кабели, словно артерии и вены, крайне важные для живого организма.

Внизу, на глубине, его встречают водолазы. Они в настоящее время подобны строителям-монтажникам, которые просят потравливать помалу, а сами, встречая необходимую деталь монтажа, взявшись за нее руками в надежных защитных перчатках, направляют ее так, чтобы она стала в заданное место. Точность требуется ювелирная: чтобы шпунты попали в прорези, чтобы кромка без малейшего перекоса вкруговую легла на резиновую прокладку.

Колокол установлен над выходным люком, схвачен намертво зажимами.

— Готово! — докладывают.

— Добро! — отвечают.

Выход начат. Юрий Баляба, едва не подпирая головой старшину второй статьи Калачева, медленно поднимается по отвесному трапу. Бесконечно длинным сдается путь, точно он идет по лестнице к небу и никак не может неба достигнуть. Но вот и колокол — спасительная капсула. Светловыкрашенный свод над головой, осветительная лампочка вверху, матовая, зарешеченная. Круговое сиденье. Устраивайся потеснее, место нужно другим, прижимайся спиной к корпусу кабины-груши. Сейчас устроится первая партия (еще много будет спусков-подъемов), в которой находятся также и Пазуха, и Курчавин, задраят нижний люк, отдадут зажимы и стопора — и колокол пойдет вверх.

— Вира помалу!

Снова ловишь себя на мысли: как много схожести между подводником и космонавтом. Космонавт достигает поверхности в спусковом устройстве, в своей капсуле, которая, видимо, напоминает колокол. Подводник достигает поверхности в своем устройстве — в колоколе, который своим видом напоминает капсулу. Правда, опять традиционная разница: один падает с высоты, другой вырывается из глубины. А то, что подводник достигает поверхности воды, а не суши, дела не меняет — космонавты тоже часто спускаются на океан.

Баляба переутомился. Стоило ему чуть прикрыть глаза — и уже чудилось, что колокол несется не вверх, где воздух и даже солнце, а стремительно падает вниз, словно шахтная клеть, у которой оборвались тросы, или утративший стопора лифт. И тошнота от воображаемого падения подступает под самый кадык, и пальцы на руках стынут, становятся синими, словно ты утопленник. Он открывает глаза, пытается улыбнуться Пазухе, подбодрить такого же салагу, как и сам, у которого лицо тоже неестественно вытянулось и посерело.

Маслянисто щелкают металлические затворы, мурлычут подъемные механизмы. Колокол попадает в направляющую горловину. Останавливается. Отдаются задрайки, отваливается крышка люка — и ты свободен. Спускаешься по короткому трапу. Открыв переборку, тебя уводят ребята-матросы в пропускник. После душа — чай и сон. Да, спать, спать! Поздняя ночь над морем. Наконец-то ты вытянешься на просторной койке надводного судна. Благодать! Какая душевая, а столовая выглядит банкетным залом, столько света, воздуха.

— Га? Не я тебе говорил, салага! — подал голос Пазуха.

— Не напрягайся, старатель. Делай вид, что все тебе привычно, знакомо. В самой преисподней побывал, так чего уж теперь тут глаза пялить, уши развешивать!

Когда стояли у пирса и лодка, и спасатель «Переславль», когда все работы были закончены и на бухту лег глухой вечер, Кедрачев-Митрофанов заглянул в гости к Чиковариани.

Стол был накрыт на двоих в каюте. Они обнялись, похлопывая друг друга по лопаткам. Были обрадованы, словно не виделись долгие годы.

— Как ты, дорогой?

— Помаленьку.

— Чудеса творишь на глубине?

— Работаем…

— Замучили человека, честное слово! — будто сочувствуя, на самом же деле завидуя, говорит Дураз Чиковариани. Глаза его, глубоко утопающие в глазницах, светились восхищенно, тонкая верхняя губа подрагивала от возбуждения. — Садись, садись, гость дорогой, угощайся! На флоте строгий запрет, сухой закон. Сам понимаешь. Чай будем пить… Семгу, семужку вначале. На языке тает. Да полей же лимонным соком!.. Ах ты, Ивашка ситцевый, — ласково выговаривал хозяин гостю за его нерасторопность.

— Где раздобыл семужку-то?

— Для друга — со дна моря.

— Хорошо живешь. Корабль у тебя что надо. Ладная посудина. Ход приличный?

— Чапаем потихоньку.

— Не прибедняйся.

— До твоей субмарины далеко. Но корабль все-таки, — криво усмехнулся Чиковариани.

Зная Дуразову слабость, Кедрачев-Митрофанов понял, что необходимо «переложить рули», то есть перевести разговор на другое.

— Весной пахнет, скоро буду отправлять пацанов на юг. Лазаревское как — удобное место?

— Зачем Лазаревское? — Чиковариани даже привстал. — Очамчире!

— Далеко, да и где поселиться?

— Почему далеко, почему? Говоришь, Вано, не думаешь! Мой дом — твой дом. Женам весело, детям весело. Не разбивай компанию! — Он говорил так, будто семья Кедрачева-Митрофанова уже находилась в Очамчире, жила вместе с его семьей, а Кедрач вдруг насильно пытается увезти своих, разбить дружбу. — Очамчире, Вано, Очамчире!

Гость, заслышав шаги за дверью, покосился в ту сторону.

— Находка, думаешь? — спросил Дураз.

— Находкин остался на лодке.

— Молодец, Иван, правильно сделал, что не взял его с собой.

— Почему? — Кедрачев-Митрофанов поднял брови, даже крылья широкого носа вздернулись.

— Не люблю твою Находку. Так и сверлит тебя, так и въедается.

— Хороший мужик. Но настырный не в меру и прямолинейный. Да все мы не без греха.

— Кушай, дорогой, кушай! — засуетился хозяин, пододвигая гостю тарелки с закуской. — «Переславль» — твой дом, здесь тебе всегда рады.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Две сопки, как два верблюжьих горба. Между ними — седловина. По седловине легла дорога, уходящая в дальнюю бухту. Возле правого горба раскинулась низменность: заболоть, валуны, редкий кустарник. Сюда был пригнан бульдозер. Он долго елозил по низине, ровнял бугры, откатывал камни во впадину, разгребал кучи грунта с гравием, отсыпанные самосвалами.

Так вырос просторный плац — площадка для строевых занятий. На плацу день-деньской слышны зычные голоса старшин, обучающих зеленую матросскую молодь. Перед праздниками, готовясь к параду, сюда выводят экипажи. Площадь колышется черными квадратами и четырехугольниками строев. Над долиной слышны гупанья согласованных шагов, шелест песка и гравия, удары великого множества дружных рук, отрабатывающих ружейные приемы. Воздух тяжелеет от пыли, купоросного запаха ремней, деготного духа сапог.

В свободное время площадь превращается в стадион. Сюда набегают досужие ватаги матросов, гоняют мяч до полного изнеможения.

Отмерив шагами необходимое расстояние, Юрий Баляба установил камни, обозначив таким образом футбольные ворота. Тяжелого в беге Назара Пазуху назначил центральным защитником. Владлен Курчавин сам подался вперед, выбился в форварды. Долгое время не могли подыскать голкипера: кому охота отстаиваться в воротах, когда есть возможность поноситься всласть по просторному полю. Но нашелся и вратарь — низенький, щуплого вида парнишка, приборометрист Юшкаускас. Сам Юрий даже не знал, что за обязанности на него возложены. Он и в обороне, и в нападении, он и в центре поля крутится в роли разыгрывающего полузащитника. Универсал, одним словом.