Михаил Гинзбург – Федька Щукин и Ватерлоо (страница 2)

Русские солдаты, опешившие от такого внезапного подкрепления, уставились на Федьку. Он стоял посреди дороги, в своей бальной форме, с пистолетом наперевес, и выглядел одновременно нелепо и величественно. На его лице играла ироничная усмешка.

«Ну что, братцы, не ждали?» – прохрипел Федька, чувствуя, как адреналин расходится по венам. – «Я, конечно, не Жанна д’Арк, и не то чтобы рвался в бой. Но когда эти, черт побери, лягушатники лезут на русскую землю – тут уж, простите, сам бог велел дать им по морде. Или куда придется».

Солдаты засмеялись. Им явно пришелся по душе этот странный, матерящийся аристократ, который, несмотря на всю свою нелюбовь к войне, все же оказался в нужное время в нужном месте.

После стычки, которая закончилась отступлением французов, Федька, пошатываясь, вернулся к кибитке. Кузьма вылез из-под сиденья, бледный, но гордый.

«Ваше Сиятельство… вы… вы герой!» – пролепетал он.

Федька отмахнулся. «Герой? Да брось ты, Кузьма. Я просто неудачно высунулся. И, честно говоря, чуть не обосрался со страху. Но вышло, как вышло. Главное, что эти чертовы французы теперь будут знать, что даже от баринов в бальных костюмах можно схлопотать свинца в задницу. Урок им, мать их, на всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, она у них будет».

Он забрался в кибитку, чувствуя легкую дрожь в коленях. Первая стычка с реальностью войны была не такой уж и страшной, как он себе представлял. Главное, что ему удалось избежать прямого боя, проявить смекалку и, что самое главное, не запачкать свою бальную форму. А это, по его мнению, было куда важнее любого героизма. Война продолжала казать свой абсурдный оскал, но Федька был полон решимости продолжать её игнорировать. По крайней мере, до тех пор, пока это будет возможно.

Глава 3: Гусарский разгул

Прибытие в гусарский полк, стоявший лагерем где-то под Смоленском, оказалось для Федьки возвращением к давно забытым, но таким милым сердцу порокам. Военный лагерь, вопреки его пессимистичным ожиданиям, не представлял собой сплошного уныния и пороховой гари. Напротив, он обнаружил здесь кипучую, хоть и несколько хаотичную, жизнь. Лошади ржали, денщики суетились, а из офицерских палаток доносились то разудалые песни, то звуки гармошки, то… ну да, тот самый смех, который Федька привык слышать в самых злачных местах Петербурга.

Его встретил тот самый Денисов, смуглый гусар с лихими усами и наглой улыбкой. Он крепко обнял Федьку, хлопнул по плечу так, что тот едва не выронил свой походный несессер.

«Князь! Едрит твою мать, а я уж думал, не доедешь! Или французы тебя по дороге в бордель затащили?» – заржал Денисов, сверкая глазами.

«Если бы, Денисов, если бы! – Федька поправил свою неизменно небрежную форму. – Только русские жандармы, мать их, способны вытащить человека из истинного рая. Ну что, где тут у вас гусарский разгул? Моя душа истосковалась по истинному веселью, а не по этому вот… патриотическому угару».

Денисов махнул рукой в сторону одной из палаток. «Туда, князь! Там и застолье, и шутки, и песни. А потом, если повезет, и девки найдутся. Или, как минимум, пара бутылок приличного пойла. Мы тут, знаешь ли, на своих недавних подвигах празднуем. Слышал, как ты там французов гонял? А говорят, Щукин только по бабам и водке спец. Пиздят, как дышат, ей-богу».

Федька расплылся в самодовольной ухмылке. «Ну, по бабам и водке я тоже спец, тут не поспоришь. Но иногда, Денисов, иногда даже такому гедонисту, как я, приходится браться за оружие. Только без фанатизма, брат. Без фанатизма».

Внутри палатки царил настоящий ад, граничащий с раем. Столы ломились от закусок, бутылки с водкой и вином опорожнялись с неприличной скоростью, а воздух был пропитан запахом табака, пота и хмеля. Гусары, лихие, бородатые и безмерно веселые, горланили песни, травили байки и, кажется, уже забыли о существовании войны. Федька, с его невероятным обаянием, моментально влился в компанию. Он сыпал остротами, его матерные слова звучали к месту и вызывали взрывы хохота, а его циничные замечания о войне и жизни находили живой отклик в сердцах этих, казалось бы, бесшабашных вояк.

«Ну что, братцы, – провозгласил Федька, поднимая очередную кружку, – за то, чтобы эти чертовы французы сдохли от поноса, а не от наших пуль! А мы тем временем выпьем за всех красавиц, которые нас ждут. Или не ждут, но пусть попробуют не ждать!»

Застолье длилось до самого рассвета. Федька, несмотря на все свои пороки, обладал завидной выносливостью. Он перепил большинство гусар, отпустил больше колких шуток, чем любой из них, и даже умудрился соблазнить местную трактирщицу, которая, кажется, уже давно не видела таких «приличных» кавалеров. Его попытки соблазнить местных дам, несмотря на военное положение, были, в общем, успешны.

На следующее утро, когда солнце еле-еле пробивалось сквозь завесу тумана, Федька, с раскалывающейся головой, но в неизменно приподнятом настроении, выбрался из палатки. Денисов, выглядевший ненамного лучше, хлопнул его по плечу.

«Ну что, князь? Как ночь прошла? А то я что-то смутно помню…»

«Ночь прошла так, Денисов, как и должна проходить ночь у настоящих гусар, – хмыкнул Федька, поправляя волосы. – С пьянством, песнями и… ну, ты понял. Главное, что живы остались. И голова на месте. Хотя вот за это я бы поспорил».

Он огляделся по сторонам. Лагерь потихоньку оживал. Солдаты пили утренний квас, дымились костры, и вдалеке слышались команды офицеров. Несмотря на вчерашний разгул, чувствовалось, что война не дремлет. Она ждет. И скоро она покажет свое истинное лицо, куда менее веселое, чем этот гусарский кутеж. Федька это понимал. Но пока… пока он наслаждался моментом. Он был здесь, среди этих бесшабашных парней, далеко от скучного Петербурга и надменных аристократов. И это было, черт возьми, почти счастье. Почти.

Глава 4: Перед бурей

Нарастающее напряжение перед Бородинским сражением ощущалось в воздухе так же явно, как запах навоза и несвежего супа в гусарском лагере. Каждый день приносил новые слухи, одни страшнее других, другие смешнее первых, но все они сводились к одному: скоро будет мясорубка. Или, как выразился Денисов, «такая ебатория, что даже черти в аду подавятся». Федька, с его циничным складом ума, не мог не согласиться с такой формулировкой.

«Ну что, братцы, – вещал он вечером у костра, потягивая из фляги нечто подозрительно похожее на разбавленный спирт, – вот и дождались мы, дураки, момента истины. Или, как говорят философы, кульминации этого абсурдного балагана. Завтра, по всей видимости, нас будут бить. Или мы будем бить. В общем, кто-то кого-то побьёт. И, чувствую я, это будет не пикейный жилет, а что-то посерьёзнее».

Гусары смеялись, но смех этот был нервным, как предгрозовой ветер, завывающий в прогнивших трубах. Разговоры о Кутузове и Наполеоне не смолкали ни на минуту. Кутузов, старый, грузный, с одним глазом, казался для них не то мудрым дедом, не то хитрым лисом, который точно знает, что происходит, но не торопится ни с кем делиться своими мыслями.

«А Кутузов, говорят, спит большую часть дня, – заметил кто-то. – Может, он во сне с французами договаривается? А мы тут, как лохи, в бой лезем».

«Да он просто старый лис, – отмахнулся Денисов. – Ему и спать не надо, он и так всё про всех знает. И про Наполеона, и про нас, и про то, куда завтра наш Федька от пуль прятаться будет».

Федька же, услышав это, картинно возмутился. «Не смей, Денисов, богохульствовать! Я – человек чести! Я буду прятаться не от пуль, а от бессмысленной смерти. Разницу, надеюсь, улавливаешь? Одно дело – геройски погибнуть за Отечество, другое – получить свинца в задницу от какого-нибудь занюханного французского крестьянина, которому Наполеон наобещал золотых гор. Это, брат, унизительно. И крайне неэстетично».

Он размышлял о предстоящей бойне с абсолютным нежеланием в ней участвовать. В его глазах война была лишь абсурдным фарсом, где люди убивали друг друга по приказу тех, кто сам сидел в тылу, потягивая шампанское и выдумывая новые звания.

«Вот Наполеон, – продолжал Федька, – он же, черт побери, гений. Гений по части того, как убедить миллионы людей отправиться на верную смерть ради его величия. И ведь идут, как бараны! А потом их жрут черви, а он сидит в своем дворце и жрёт устрицы. Справедливость, мать её, налицо».

«Да уж, князь, – протянул один из гусар, – вам бы в философы, а не в гусары. Только завтра ваша философия вам пулю в лоб не остановит».

«А вот это мы ещё посмотрим, – усмехнулся Федька. – Моя философия, брат, – это выживание. И я, знаешь ли, умею выживать. Похлеще любого таракана. Потому что таракан, он тупой, он лезет на свет. А я – я спрячусь в самую глубокую щель. И вылезу, когда вся эта катавасия закончится».

Но несмотря на весь его цинизм, напряжение витало в воздухе, словно невидимая пелена. Каждый гусар, каждый солдат понимал, что завтрашний день станет проверкой на прочность. Некоторые нервно курили, другие чистили оружие, третьи просто молча смотрели в огонь. Федька, хоть и продолжал отпускать свои едкие замечания, внутренне ощущал то же самое предвкушение. Он не любил войну, презирал её, но знал: завтра он будет там. И никто не знал, выберется ли он живым. Эта неизвестность, эта висящая в воздухе угроза, на самом деле, даже немного возбуждала его. Как азартная игра, где ставка – твоя собственная жизнь. А Федька, как известно, был большим любителем азартных игр. Особенно если они были на грани фола.