Человек-то он безвредный,
только рохля и ворчун.
Если, положим, что-то в доме пропало,
он так и сыплет проклятиями,
словно это неведомо какое преступление.
Если вдруг обман заметит —
без перерыву кричит и ругается, да как!
Если кто-нибудь толкнет в огонь
стул, или стол, или кровать,
как это бывает при нашей спешке, —
он и на это плачется.
Если крыша протекает,
если двери сбиты с петель —
он скликает весь дом, обо всем допрашивает, —
разве ж такого можно стерпеть?
Все расходы, все расчеты
записывает собственной рукой,
и если в чем не отчитаешься,
то деньги требует назад.
А уж в дороге до чего он
несговорчив и невыносим!
Выехать надо до рассвета;
мы себе пьянствуем, потом спим;
а он и на это уж сердит!
А потом, за пьянством и сном,
пойдут другие поводы:
в толпе толкотня, мулов не сыскать,
погонщиков след простыл,
упряжка не слажена, сбруя наизнанку,
возница на ногах не стоит, —
а он, словно сроду никогда не ездил,
все это ставит нам в вину!
Когда так бывает у другого,
то немножко терпения —
и все постепенно наладится.
А у Кверола наоборот:
за одной бедой он ищет другую,
придиркой за придирку цепляется;
не хочет ехать с пустой коляской
или с больной лошадью
и все кричит:
«Почему ты мне раньше об этом не сказал!» —
словно сам не мог заметить.
Вот уж самодур так самодур!
А если заметит какую оплошность,
то скрывает и молчит,
и только тогда затевает ссору,
когда и сослаться не на что,
когда уж не отговоришься:
«Так и я хотел сделать, так и я хотел сказать».
А когда наконец потаскаемся туда-сюда,
то надо еще и вернуться в срок.
И вот вам еще одна повадка
этого негодника:
чтобы мы спешили к сроку,
он дает нам про запас один только день, —
разве же это не значит просто
искать повода, чтобы гнев сорвать?
Впрочем, что бы там ему ни взбрело в голову,
мы всегда сами себе
назначаем день для возвращения;
так что хозяин, чтобы не попасть впросак,
если кто ему нужен в календы,
тому велит явиться накануне календ.
А как вам нравится, что он терпеть не может пьянства
