Михаил Француз – Пробуждение (страница 11)

Вот и сидим мы, получается, на своих креслах, она и я. Знакомимся.

— Лариса Валентиновна, можно, просто, Лариса…

— Лицеист Долгорукий.

Пауза. Сидим. Молчим.

Притом, я не стал складывать руки на груди, перекрещивать ноги, напрягаться, бегать глазами… наоборот — постарался максимально расслабиться в кресле, в котором сидел, успокоил дыхание, прекратил всяческие движения пальцами, руками, ногами.

Вообще, попытался впасть в состояние близкое к медитации. Стать нечитаемым. Тоже способ жёстко замкнуться, но только не совсем традиционный. Так как я ещё и лёгкую, едва заметную улыбку на свои губы выгнал. Сознательно.

Полиграф подобными фокусами обмануть, конечно, трудно, но, кстати говоря, возможно. И даже не теоретически, а практически. И таким вещам учат… там, где надо. Я учился сам. Так что, сильно большими успехами на этом поприще похвастаться не могу. Но, так ведь, и не полиграф передо мной, а человек живой. Без медицинских приборов.

— Сколько вам лет?

— Пятнадцать.

— Мы можем перейти на «ты», а то такой официоз меня немного напрягает? Ты не против, Юрий? — со слегка заискивающей улыбкой спрашивает меня она.

— Нет, — отвечаю я, не меняя своего положения.

— Что «нет»? — уточняет она.

— Не против, — отвечаю я.

— Отлично, — делается её улыбка чуть более радостной. — Как тебе в Лицее, Юр? Как устроился? Как коллектив? Как командиры? Сложностей нет?

— Нет, — прежним порядком отвечаю я. Кстати, я так старательно имитировал состояние медитативного расслабления, что оно на самом деле начало мной овладевать. Только не совсем так, как предполагалось. Я начал чувствовать воду. Она в кабинете была. Какой-то её объём находился в шкафу, в какой-то посуде, возможно, бутылке, точнее, бутылках. А может быть, в графине и стаканах — трудно сказать точно. Она была на окне, в лейке для полива цветов. Она была в блюдцах, подставленных под эти цветы. Она была в недавно скипевшем электрическом чайнике, стоящем на своей базе в углу на тумбочке возле розетки. Она была… в воздухе?

— А как приняли новые товарищи? Проблем не было? — продолжала пытаться хоть как-нибудь расшевелить-расшатать меня она.

— Нет, — всё так же односложно ответил я.

— А как же драка? Карцер?

— Рабочий момент.

— Юр, я ведь могу тебе помочь. Ты только скажи.

— Справляюсь, — ответил я, а сам всё пытался сосредоточиться на этом неуловимом ощущении. Ощущении воды, находящейся в воздухе. Выделить его из других и усилить.

— Юр, ты ведь поёшь? Я слышала твои песни. Красивые, — зашла с другой стороны она. А я потерял сосредоточение и упустил нужное мне ощущение. Почему? Так полиграф не дураки придумывали — непроизвольные реакции называются непроизвольными не просто так. Их крайне сложно контролировать. Особенно, когда затрагивают нечто для тебя действительно важное. То, во что тобой были вложены огромные количества сил, внимания, энергии, труда, средств.

Вот и у меня краска попыталась броситься к лицу, когда речь зашла о моём творчестве. Может быть, даже часть её достигла кожи, но только часть. Малая часть, так-как я сознательно себя контролировал. Знал, что шатать меня будут с самых разных сторон. И эта — ещё не самая чувствительная.

— 'Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру

Пусть дождём опадают сирени

Всё равно, я отсюда тебя унесу

Во дворец, где играют свирели…' — старательно пропела девушка. Голос у неё был неплох, но вот со слухом имелись проблемы. Так что, это резало меня по живому сразу в двух направлениях: стеснения, смущения от того, как слышишь свои слова в чужих устах — это всегда задевает. Это не может не задевать; и диссонанса по восприятию прекрасного.

Но я только сильнее постарался расслабиться, понимая, что атака только-только начинается, и это всего лишь пробные, ещё очень осторожные шары.

— Мне нравится. Так романтично! — свела ладони вместе и подняла мечтательно глаза к потолку она. — А кому посвящены эти строчки? — тут же опустила глаза и посмотрела любопытным взглядом на меня она. — Алине или Марии?

— Это абстракция, — прикладывая всё большие усилия, чтобы продолжать оставаться спокойным и внешне нечитаемым, ответил я ровно. — Абстрактная песня об абстрактной любви.

— Ну, Юр? Мне-то можно сказать, я-то никому не выдам. Всё-таки, Мария? — не унялась она. А мне тяжело было даже слышать это имя — долбанное наследие Княжича!

— Это абстракция, — максимально ровным тоном повторил я.

— Ну, признайся — это же о Марие? Ведь все знают, что всё Югорское Княжество, это лес. Один большой лес. «Заколдованный лес». Ну, ведь правда же? — продолжила шатать меня в этом направлении психологиня, даже не столько заметив, сколько почувствовав, слабину.

— Кстати, Юр, должна признаться, — сказала девушка. — Я ваша с Алиен большая фанатка! Я смотрела все ваши клипы. Слушала все песни — они потрясающие! Ещё я видела оба этих сюжета по телевиденью. И ту совершенно возмутительную поделку этой «Натальи Звёздной»… ты, кстати, знал, что её нашли повешенной, здесь, в её квартире, в Петрограде?

— Нет, — ответил я. Постарался дать этот ответ спокойно, но лицо моё, похоже, всё-таки выдало что-то, какую-то часть глубинных, вроде бы взятых под контроль эмоций. Хотелось поморщиться и заявить: «Она знала, на что шла». Но я сдержался. Ограничился только коротким и ёмким «Нет».

— А это правда, про Зацепину? — продолжила бомбардировать меня неприятными вопросами Лариса Валентиновна. — Анастасию Дмитриевну?

Этот вопрос и это имя больно укололи сердце. Очень больно. Хоть своей вины я в том происшествии не чувствовал. Вообще, очень-очень сильно стараюсь держать это паразитное чувство, прививаемое нам с самого детства лишь для того, чтобы проще было управлять и манипулировать, как можно дальше от себя. Сам не винюсь, и других стараюсь не виноватить. Всё равно, вспоминать ту девушку, что очень хотела быть со мной и погибла именно из-за этого желания, было больно.

И Лариса Валентиновна, изображавшая самое дружеское участие (а может, и не изображавшая, кто её знает?), точно это во мне заметила. Или, скорее, почувствовала, так как лицо-то спокойным я удержал. И даже руки, лежащие на подлокотниках, в кулаки не сжал, хоть и был очень сильный порыв сделать это. Но я был заранее готов и сумел проконтролировать эти моменты.

А ещё, очень отвлекло то, что я рассмотрел на отвороте форменного пиджака девушки, в петлице, маленький и неброский металлический значок, сообщавший посвящённому человеку, что передо мной Одарённая Ранга Гридень с Даром Разума. Что означает, что она максимально чувствительна к малейшим проявлениям эмоций или внимания. Пусть, справиться и взять под контроль полноценного Одарённого она не могла — с этим даже Семёнова со своим верхним пределом Ранга Ратник не справлялась, но это не значит, что мягкого, ненавязчивого воздействия на меня эта Лариса Дмитриевна не могла оказывать. Или пытаться оказывать.

Очень помогла подготовка к скорому экзамену, с её изучением теоретической части квалификационных требований. Именно то, что я, как раз, только накануне, до поздней ночи, и даже после отбоя, изучал градацию Одарённых и их систему опознавательных знаков. Впрочем, я уже ранее упоминал об этом.

Понимание, что передо мной Разумник, сработало, практически, как триггер. Я собрался мгновенно. Меня словно ушатом холодной воды окатили. Тело расслабилось само собой. Взгляд стал острым, но чистым, лицо — нечитаемым: нет места эмоциям и лишним напряжениям в «боевом режиме».

— Правда, что это именно она вывела тебя из запоя и наведённой депрессии? — словно не заметив изменения моего состояния, продолжила бомбардировать меня она вопросами.

Я молчал. Ничего не говорил. Сидел расслабленно и следил за психологиней «ленивым» взглядом, каким кот смотрит на обнаглевшую мышь, слишком близко рискнувшую подойти к месту его дневного отдыха. Вроде бы и бросаться ловить-убивать не за чем — кот сыт, но пусть только повод даст, пусть только ещё на шажок придвинется, на полшажка…

— Наверное, очень достойная была женщина. Болела своим делом, своей профессией, — не удовлетворившись отсутствием реакции, продолжила давить Лариса Дмитриевна. — Вы близки с ней были? — последовал прямой вопрос и ожидание ответа.

— Нет, — односложно предоставил этот ответ ей я.

— Но как же? — даже слегка растерялась она. Может быть, от этого ответа, может быть от чего-то своего, что могла почувствовать она, но не мог почувствовать я. — По телевизору ведь сказали…

Можно было возразить на это, мол: «мало ли, чего по телевизору говорится? Всему верить теперь?». Но я не стал. Просто промолчал, не меняясь в лице. Теперь это было просто: рука у меня трясётся тогда, когда тянется к пистолету, когда пистолет уже в руке, а мишень впереди, никакого тремора нет и в помине. Ни тряски, ни колебаний, ни эмоций. Они потом будут.

— А это правда, что ты убил Ратника и Воя, чтобы отомстить за неё?

— Нет, — спокойно ответил я, продолжая «лениво» следить за ней.

— Но, как же?.. — растерялась ещё больше она. — А видео? А свидетели? Это враки? Ложь? Постановка?..

— Не было мести, — подумав, всё ж решил пояснить я. Но только это. Не более.

— «Нет зла в моём сердце, но…» — медленно процитировала строчку моей песни она так, словно ей, вдруг, стало всё понятно. И взгляд, которым она на меня после этого посмотрела, как-то изменился. Что в нём возникло? Может, я ошибаюсь, но мне показалось, что… уважение?