Михаил Француз – Человек Дождя (страница 3)

— Меня? Я-то причём⁈ — искренне изумился я.

— А тут всё просто, Юрок, — хмыкнул Маверик и снова затянулся. Выдохнул и продолжил. — Химерологов раздавили. Всем миром давили. Многие кровью умылись. Планету расшатали так, что третий век успокаивают… Химерологов истребили… а вот творения их, Разумников, истреблять не стали. К рукам решили прибрать: зело мы для них полезные! Очень уж удобно с Разумниками под рукой, баранье стадо в узде держать! Вот и не стали. Вытащили из лабораторий, да в услужение себе поставили. Всё равно же наша сила на них не действует — удобно!.. — снова помолчал, пока затягивался, пока дым выпускал. — А, что б не рисковать, значит, порешили, что нельзя нам выше Четвёртой Ступени подниматься. Кто к ней близко подходит, того, — резко дёрнул возле своего горла ладонью с распрямлёнными пальцами. — И не денешься никуда.

— А я причём? — туповато повторил я.

— А ты, дорогой мой братишка, Ратник уже! Верхняя планка ступени. Чуть ещё, и в Витязи перескочишь. Гений, мать твою!.. Гордость Долгоруких! Гордость Империи!.. и взял, прямо на Балу в Зимнем, перед всеми делегациями Дар Разума засветил, — противно ухмыльнулся Маверик. — Концерт устроил! Кайфанул на сцене, да? Смертный приговор ты себе подписал! Сам подписал! Без моего, заметь, участия.

Он снова затянулся, посидел ухмыляясь, с видимым наслаждением дым в себе удерживая. Потом выдохнул и мерзко так хихикнул.

— Это ещё папаша наш с тобой ничего не понял — заступился за тебя дурака. Но, не переживай: ему быстро объяснят. Уже, небось, объяснили. Он теперь сам, первый тебе шею свернёт, как только увидит, чтобы от позора «рогов» избавиться.

Маверик бросил на брусчатку докуренную сигарету, раздавил её ногой и глянул куда-то в сторону. А там, как раз, на краю площади, из дорогой машины какой-то респектабельный «Herr» вышел, когда ему водитель или охранник дверь заднюю пассажирскую открыл. Вышел, выпрямился, поправил белый шарф на чёрном пальто и… расплескал красно-бурые мозги по шарфу, пальто и брусчатке. И, почти сразу его догнал звук выстрела из мощной винтовки. Настолько мощной, что от головы мужчины практически ничего не осталось, и тело на брусчатку, фонтанируя кровью, падало уже без неё.

— Прощай, труп, — услышал я обращение к себе со стороны скамейки. Повернулся в ту сторону и имел неудовольствие наблюдать смерть сидевшего там человека от «естественных причин». Внезапную и скоротечную.

Был человек, и нет человека. Только синеющий труп с закатившимися глазами на скамейке остался лежать на спине, лицом к небу. Причём, труп совершенно, ни по одному параметру: ни по росту, ни по весу, ни по цвету волос, ни, тем более, на лицо, не похожий на того Маверика, которого я помнил, которого мгновенно сейчас узнал, и с которым только что разговаривал. Совсем.

Вот и думай теперь, что хочешь: правда это была случайная встреча, и Маверик тут того «Херра» ждал, или только видимость такую создавал, а целью был, всё же, я?

Глава 2

Комната, в которой я находился, не была белой. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Это был кабинет Ректора Академии. Да и разговор не слишком похож был на те допросы, которые мне ранее уже доводилось проходить. Всё чинно, вежливо, доброжелательно, мягко…

Не похож по форме. Но вот по сути…

В кабинете присутствовали четверо: я, сам Ректор, Граф Сатурмин и тот же непонятный не представившийся человек, который, в прошлый раз, в студии сидел на стульчике возле выхода из комнаты и молчал.

Он и сейчас молчал. Говорил Ректор. Точнее, спрашивал. А я отвечал.

Перед ним на столе лежала пластиковая папочка с несколькими листами бумаги в ней, и, по ходу разговора, Ректор с содержимым этих листов периодически сверялся.

— Так, что это был за человек такой, Юрий Петрович? Тот, с кем вы разговаривали возле той лавочки? — прозвучал, наконец, тот самый вопрос, ради которого вся вот эта встреча и была организована. Ведь, на банкира, которому снесли голову из винтовки на той площади, данным господам было совершеннейшим образом наплевать — они слишком высоко сидят, чтобы даже внимание обращать на такие мелкие междуусобные разборки Бездарей.

А вот непонятный мужик, который долго что-то говорил сыну Московского Князя, а потом внезапно взял и умер — это уже совсем не мелочь. Тут попахивает политической интригой.

И что мне им отвечать? Правду?

— Честно говоря, я так и не понял, — последовал мой ответ. И в нём не было лжи: да — я догадывался, что это Маверик, парень воспринимался, как Маверик, парень говорил от имени Маверик, парень откликался на имя Маверик… но был ли он на самом деле Мавериком? Вопрос, на который я даже самому себе не смогу ответить однозначно. — Какой-то человек. Одет прилично. Говорил со мной на чистом русском, без какого-то заметного акцента. Глупости какие-то нёс. А потом умер. Вроде бы, от сердечного приступа? Или от чего? Я так и не понял.

— Эксперты пишут, что «обширный инфаркт миокарда», — сверившись с бумагами, подтвердил Ректор. — А, что за глупости? Не поделитесь?

— Ну, я, на самом деле, всего не запомнил — слишком поражён был их несуразностью.

— Но всё же? Хоть что-то?

— Ну… он обвинил меня… точнее, мою мать, в том, что она «нагуляла меня за углом», и что Пётр Андреевич Долгорукий не мой биологический отец… Ещё сказал, что, с какого-то перепугу, Князь меня теперь убьёт при первой же встрече… говорю же: бред какой-то несуразный! Как Пётр Андреевич может не быть моим отцом, если мы с ним настолько похожи, блин, что фигурой, что лицом⁈ Тут даже генетическую экспертизу делать не надо — и так всё ясно, стоит просто рядом нас поставить и посмотреть!

— Действительно, глупость, — хмуро кивнул Сатурмин. — Насколько мне известно, во всех Княжеских Родах полную генетическую карту на всех членов вот уже тридцать лет, как в обязательном порядке составляют — требование Императора. Чтобы, значит, опознавать было проще в случае боевых действий. В сражениях Одарённых друг с другом ведь очень редко хоть сколько-то целые тела остаются… Так что, если бы всё было так, как он говорит, Пётр Андреевич давно бы знал об этом. Не мог не знать.

— Вот и я думаю, что глупость это какая-то. Или провокация, — пожал я плечами.

— А, что он хотел от вас, Юрий Петрович, в связи с этой… «информацией»? Что предлагал? — поинтересовался Ректор.

— В том и дело-то, что ничего, — опять пожал плечами я. — Только смеялся и издевался. Называл трупом, мать оскорблял…

— И ты его не убил за это? — удивился Сатурмин.

— Честно говоря, собирался, — признал я. — Но не успел — он, почему-то, раньше умер.

— А больше ничего он не говорил? — уточнил Ректор. — Вспомни, вы ведь довольно долго разговаривали.

— Хм… — взял небольшую паузу я. — Если так подумать, то он с чего-то решил, что не только отец меня убить собирается, но и Император. Правда, тут уж я вообще ничего не понял: как моя «нагуленность» вообще с этим связана? Императору ли не всё ли равно? Законный я, или бастард — самым молодым Ратником за тысячелетие я от этого быть не перестаю. Да и Артефактором тоже. А значит, моя полезность для Империи меньше не становится… Говорю же: глупости он какие-то говорил. Странные фантазии… Кстати, удалось выяснить, кто он, вообще, такой?

— Выяснить, конечно, удалось, — снова посмотрел в свои листы Ректор. — Вот только это ничего не проясняет: обычный бюргер. Клаус Кляйн его звали. Сорок четыре года, водитель автобуса. Разведён. Жил один, примерно в квартале от площади. «Не был, не привлекался, не участвовал»… — отложил листы Ректор. — Там ещё много всего: кредитная история, банковские выписки, характеристики с места работы, медицинская карта, сведенья о детях и бывшей жене, сведенья о родителях и прочее, прочее, прочее, — вздохнул он. — Вот только, ничего из этого не объясняет происшествия на площади. Сами вы, как считаете, что это вообще было?

— Не представляю, на самом деле, — виновато пожал плечами я. — Но, мне кажется, что это провокация. Только, совершенно не понимаю, кто и чего ей пытался добиться? Разозлить меня? Рассорить с семьёй и Императором?.. Ну, в таком свете, вам должно быть лучше известно, что это, ведь это выгодно, в первую очередь Германии. Логично же предположить, что, если я поверю в эти бредни, то защиты побегу искать у вас, и действительно, теперь уже на полном серьёзе, менять подданство на Германское.

На какое-то время в кабинете повисло задумчивое молчание. Потом Ректор поднял на меня глаза и спросил.

— А вы… верите, молодой человек?

— Я не знаю, чему верить, Герр Рейсс, — ответил ему. — Я не совершал ничего против Императора и Империи. У меня есть глаза, и я смотрел в зеркало — так что… — беспомощно развёл в конце фразы руками, показывая своё отношение.

— А, что вы думаете, об убийстве банкира на площади?

— Неплохой выстрел, уверенный. Стреляли, насколько я понимаю, из окна дома напротив Концертного холла, расстояние до цели не более ста пятидесяти метров, ветер умеренный, дождя нет, влажность нормальная… сложно промахнуться. Но возможно. Так что, выстрел именно в голову… лишний риск промахнуться. Так-то, тот калибр, который он использовал, прекрасно сработал бы и по корпусу. Да даже по конечностям оказался бы эффективным: руку-ногу просто оторвало бы, вызвав шок и обильное кровотечение. И никакой бронежилет не спас бы… если только банкир не был Одарённым… Он ведь не был?