Михаил Француз – Человек Дождя (страница 22)
Музыка-то постепенно ускорялась и «утяжелялась» по ходу песни.
Сложная, кстати, композиция для исполнителя. И слова корявые, и манера исполнения… но, в первую очередь, конечно, слова — попробуй, блин, их спеть «нежно» и «проникновенно»! Песня о любви, которая больше на сборник страшных ругательств похожа. Или на призыв демона.
Но, тут уж вызов моему профессионализму: Тиль смог, и я смогу! Зря, что ли, столько тренировался и репетировал? Зря издевался над своей головой, впихивая в неё новый незнакомый язык? Зря ломал язык на скороговорках и фонетических упражнениях, добиваясь «гладкости» речи и избавления от неистребимого «русского акцента»?
Последнее, правда, получилось не до конца — не просто так я этот акцент неистребимым называю. Избавиться от него оказалось непосильной задачей и для меня, и для моих преподавателей.
С другой стороны, немецкая речь с русским акцентом начинает звучать ещё жёстче, грубее и корявее, чем обычная. А для песен Рамштайна — именно это и требовалось.
В общем, эта песня, пожалуй, единственная из всего концерта, была исполнена мной без отступлений от изначального плана и без неожиданностей… ну, почти.
Единственное, что я себе позволил: это «вырастить» небольшой водяной цветок на белой ткани своей рубахи напротив сердца. Сначала прозрачный, словно слеза, или бриллиант, но, по мере звучания песни, мутнеющий. Сперва белым становящийся, как снег с ледяных горных вершин. А потом… красным. Он медленно наливался алой кровью.
И это совершенно не фигуральное выражение. Именно кровью! Именно наливался. Ту воду, из которой он состоял, я, в течение песни, превращал в свою кровь по давно уже отработанной на себе технологии. В конце концов, если я был в состоянии тело целиком воссоздать из воды и растворённых в ней отдельных веществ, то что мне стоит воссоздать несколько миллилитров крови вовне своего тела? Тем более, что ещё и не имелось задачи сделать эту кровь ЖИВОЙ. То есть, насыщенной живыми, функционирующими кровяными клетками. Вполне было достаточно только формы, видимости, похожести, не больше…
Однако, простые решения не для того состояния, в котором я находился. Простые решения — для холодной головы и ясных мыслей. А у меня… ни холода, ни ясности и в помине в тот момент не было. У меня были «наркотический кайф» и переизбыток энергии.
Так что, кровь получилась именно живая. Настоящая. Функциональная. Насыщенная кислородом и клетками, его переносящими — ярко-ярко алая… А цветок покрылся густой сеточкой кровеносных сосудиков, пронизывавших весь его объём, подобно тому, как они пронизывают объём тела человека…
А в центре этого цветка зародилось, сформировалось и… начало биться маленькое, очень похожее по строению на человеческое, сердце.
А к сердцу, чтобы сделать завершёнными малый и большой круги кровообращения, добавились лёгкие… потом печень, почки, нервная система и прочее, прочее прочее…
К концу песни мне и самому было до омерзения стрёмно носить ЭТО на своей груди. Прозрачное, то ли правда живое, то ли только имитирующее жизнь, существо. Функции которого непонятны. Назначение — неизвестно. Наличие сознания — недостоверно.
Но и сбросить ЭТО на пол, чтобы затем брезгливо раздавить каблуком своих чёрных рокерских «говнодавов» было как-то… не по-человечески. Или слишком уж по-человечески… За что убивать живое существо, вся вина которого только в том, что оно было создано случайно? Без цели. В порыве вдохновения.
А ведь меня ещё всё время исполнения песни крупным планом на мониторе показывали. То меня, то Княжну…
Оставалось только надеяться, что никто не поймёт, что именно он увидел, и куда именно смотреть… не надо было.
До меня ведь только в самом-самом конце дошло, что я чегой-то не того, опять сотворил, и надо бы теперь это как-то скрыть, что ли? Или, по крайней мере, отвлечь внимание на что-то другое.
Поэтому, отпустил гитару, поднял обе руки в жесте просителя к небу и… устроил снег. Частые, крупные белые хлопья снега, посыпавшиеся с совершенно чистого ночного неба на замершую от неожиданности и красоты происходящего площадь.
Осветители успели вовремя отреагировать и направили свои прожектора вслед за моим жестом вверх, подсвечивая это внезапное «природное» явление. Хотя, они не могли не успеть, ведь я хотел, чтобы они успели, а они не могли не выполнить мою волю, пусть даже я и не произносил её в слух и не выражал жестом. Я просто пожелал этого, как если бы пожелал шевельнуть рукой или ногой. И осветители, как та же рука или нога, шевельнулись, выполняя мою волю в точности и вовремя.
Удары Захара по барабанной установке, удары пальцев гитаристов по струнам, удары водяных пальцев дополнительной моей пары рук по струнам моей гитраы, нажатия клавиш синтезатора, нарочитый хрип моего горла в «тяжёлом» финале песни и… медленно падающий, кружащийся в стоячем, безветренном ночном воздухе крупными белыми, подсвеченными снизу хлопьями. Люди на площади, тянущие свои руки к этим хлопьям, подставляющие им разгорячённые лица и ладони…
Снег… исчез он так же незаметно и быстро, как и начался. Достаточно было только отзвучать последним звукам музыки, а осветителям погасить свои прожекторы и софиты.
Исчезла и моя дополнительная пара рук. Она бы помешала костюмерам снимать с меня одежду и навешивать новую. К новой песне.
А цветочек… Подбежавший парнишка из обслуживающего персонала подбежал с цветочным горшком, полным земли и принял от меня это… странное существо. Принял и убежал. Не знаю, если вспомню потом о нём, то он отдаст мне этот горшок после окончания концерта. Если забуду… то позвонит и напомнит о себе завтра. Именно такую установку я оставил в голове парнишки. Не жёсткую, не зомбирующу, но как некую мысль, вроде бы собственную, от которой никак не избавишься, пока не сделаешь того, о чём думаешь.
А над площадью уже начинали звучать первые синтезатерные такты следующей песни. «Zeit».
Очень длинная песня. С очень большим количеством слов, на выучивание которой ушло столько времени и усилий, что страшно вспомнить. Ещё страшнее — забыть.
«Zeit» — «Время». Песня о времени. Со всем отсюда вытекающим. С образами, сравнениями и рифмами. С извечным страхом перед этой… Стихией? Правомочно ли его так назвать?
Не знаю.
Но я снова уже был в «Потоке». Людское, зрительское внимание уже наполняло меня. Они хотели слушать. Они хотели смотреть. Они хотели видеть. А я хотел им показать.
И я бросил маленький водяной шарик, изображавший семечко, вперёд, в толпу, заставив её чуть-чуть расступиться, образовать круг пустого пространства с пару метров диаметром.
Бросил и начал петь.
— Manches sollte, manches nicht
Wir sehen, doch sind wir blind
Wir werfen Schatten ohne Licht
Nach uns wird es vorher geben… — а в центре круга, образованного расступившейся толпой, треснул маленкий «камешек», и из него появился росточек, который начал вгрызаться в камни корнями и стремиться своими листиками-веточками к тёмному ночному небу, будучи подсвечен вместо лучей солнца, лучами прожекторов.
Я пел. Музыка звучала. Слова лились, а росточек рос. Он вытягивался, ветвился, становился больше, больше и больше. Выше.
Его структура усложнялась. Постепенно становилось очевидно, что это маленькое деревце. Ветвящееся и зеленеющее листвой.
Листвой, которую оно вырастило и сбросило. Один раз, затем второй, третий…
Оно становилось всё больше. Тянулось всё выше. Оно не останавливалось.
Его кора грубела. Его ствол становился толще. Корни уходили в землю глубже. Оно поднималось к небу.
И круг на площади уже не был двухметровым, его диаметр давно перевалил за десяток метров, а дерево продолжало расти.
А я пел. А ребята играли. А музыка звучала. Песня тянулась.
Дерево было уже огромным. Оно своей кроной накрывало всю эту площадь. Всех зрителей. Оно ветвилось, ветви переплетались. Листва дрожала на несуществующем ветру…
Я пел. Музыка звучала. Песня тянулась…
Но вот, начался последний куплет. И дерево… умерло.
С него облетела вся листва. Отшелушилась и осыпалась вся кора. Его голые гладкие ветви и голый ствол резали взгляд своей мертвенностью…
Дерево посреди площади стояло мёртвым, но не сдавшимся, всё ещё крепким гигантом.
А я… пел про время. Про его непостижимость. Про его силу, жестокость и неодолимость. И дерево… начало сдаваться времени.
Его только что крепкий и мощный ствол, его острые голые ветви, блестевшие в свете софитов, словно сталь… начали сыпаться пылью. Песком времени, который уносил вдаль невидимый, несуществующий ветер…
Сперва самые кончики самых тонких ветвей, затем их серединки. Затем ветви крупнее…
Я пел. А потоки песка, уносимые временем в пустоту, становились больше и мощнее…
К моменту, как мои слова закончились, а музыка прозвучала ещё несколько секунд, постепенно затихая… на площади уже не осталось ничего, что могло бы напомнить о том, что здесь стояло только что огромное дерево, накрывавшее своими ветвями и листвой целую площадь…
Время беспощадно. Его пески унесут и занесут всё и всех. Нет никого и ничего, что могло бы ему противиться. Проходит всё. Совершенно всё…
Дерево… и песок… не было ни дерева, ни песка. Всё это создано было мной из воды. Просто, разная мутность в разных местах. Разная плотность. Игра света и тени. Одна лишь Вода — а как натурально получилось. Сам даже впечатлился.