Михаил Федоров – Герои Сирии. Символы российского мужества (страница 3)
Вот появилась часовенка и за ней вход на кладбище:
– Там последний приют…
Я ехал по направлению выезда из города. Улица расширилась: в желоб высотных домов легло шоссе. Вот впереди показался навесной переход. Я спрыгнул с порожка салона, за стайкой офицеров в летной форме подошел к башне, поднялся по спирали лестницы наверх и перешел автомобильную трассу.
Вдали чернела строчка забора вокруг большого, как два футбольные поля, белоснежного пространства, которое охватило заостренный и вместе с тем как обрубленный, чем-то похожий на профиль самолета Дом офицеров.
Перед ним дочищали снег курсанты.
Я невольно подумал: сколько же снега вывезли! И не сомневался, что если бы его оказалось больше, его бы тоже убрали.
Перед изгородью стояли где в одиночку, где группками люди.
Я посмотрел на сотовый: 9 часов 15 минут…
Испугался: неужели опоздал?! Все ведь могло случиться. Но понял: прощание не началось.
Теперь ходил вдоль ограды и смотрел, кто собрался. В одной стороне стояла коробка кадетов Михайловского кадетского корпуса в черных шапках и шинелях. Я с ними поговорил. Они мне были дороги: когда-то в полном актовом зале встречался с ними и рассказывал про Гавриила Троепольского, а позже защищал в суде их директора.
Невдалеке ежились в куртках кадеты Горожанского кадетского корпуса.
К изгороди приткнулись школьники с цветками в руках.
Сновали казаки в зеленых камуфляжных одеждах, моряки – в черных шинелях, летчики – в голубых, всех возрастов женщины, мужчины – с букетами цветов и несколькими гвоздичками.
Никого не пропускали на поле к Дому офицеров полицейские и курсанты.
Вспомнил, как в бытность учебы в военном заведении стоял в оцеплении на Красной площади в Москве и никого не пропускал, как перед цепочкой оцепления остановился «ЗИМ» с маршалом Баграмяном, как к машине подскочил начальник курса, воевавший в Великую Отечественную в войсках маршала и посчитавший за счастье провести сквозь кордон своего командующего фронтом.
Но здесь маршалов не было, а собрались большей частью простые люди. Хотя нет-нет и появлялся какой-нибудь местный «маршал» – генерал и его пропускали, или какие-нибудь чиновники среднего полета. Встретил знакомого редактора газеты, фотокора, бывшего соседа по дому, они не усидели на работе.
Внутри пел Высоцкий:
Время шло.
9 часов 55 минут…
10 часов 18 минут…
10 часов 33 минуты…
Я понял, что в 10 часов прощание не началось, но теперь надеялся, что начнется в 11.
Морозило. А люди прибывали. Уже нельзя было свободно пройти, приходилось обходить. Поеживался в куртке, видя, как мерзнут налегке одетые люди, а редактор вытирал платком нос, а бывший сосед по дому – фотокор уже переступал с ноги на ногу.
Вот пронеслось:
– Они летят из Чкаловска…
Прояснялось: тело Романа в Москве и сначала там должны попрощаться.
При каком-нибудь подневольном мероприятии подобное известие вызвало бы возгласы недовольства и отток людей, а тут все воспринимали с молчанием. И если и уходили, то единицы, кто вырвался с работы, а кто и в близлежащий торговый центр погреться и вернуться.
Вот появились операторы с камерами.
Я понял:
11 часов…
Мне же говорили, что начнется прощание в это время.
Но что-то никого на поле не пропускали. Видно было, как боролись люди с холодом: кто припрыгивал, кто махал руками, кто поднимал воротник пальто или куртки, кто сильнее натягивал кепку, а кто – фуражку, кто курил.
Можно было подумать, что мороз разгонит людей, но не тут-то было.
Вот к клубу откуда-то сбоку подъехала черная легковая машина.
«Но это не катафалк».
Вот в толпе появились знамена.
«Пришли со своей атрибутикой».
Теперь я еле проходил по разросшейся, уплотнившейся толпе людей, заполнившей кроме тротуара проезжую часть.
Бубнил Высоцкого, присматривался к венкам.
«Даже от Союза добровольцев Донбасса».
Люди, несмотря на мороз, ждали.
Вот возникло оживление: всю журналистскую братию пропустили, и они прошли к Дому офицеров и стали сбоку от ступеней, а перед ними вытянулась цепочка из полицейских и курсантов, перекрывая путь и очерчивая подход к двум стойкам, какие стояли при входе на вокзалы.
«Будут досматривать».
Отметил: 11 часов 10 минут…
Вот к журналистам подошел генерал и стал накачивать: так не снимать, это не снимать, это нельзя, то. Вот пропустили через оцепление школьников, и дети каждый с двумя гвоздичками в руке быстро пошли по дорожке к клубу.
Я мысленно попросил: «Только бы не заболели».
Народ стоял плотной стеной, как бы подавшись к двум дорожкам, которые вели к Дому офицеров. Уже протиснуться было невозможно. Все в напряжении молчали. И пробегало: «Ну, прилетел борт из Чкаловска или не прилетел?» В этой сбившейся на всю длину забора массе людей становилось теплее.
Вот послышались звуки сирены.
Подумал: «Едут».
Глянул на сотовый: 11 часов 56 минут.
Но ошибся: откуда-то сбоку к порожкам клуба выехал темно-синий микроавтобус «Форд», и за ним – черная иномарка.
Из машин вышли и прошли в Дом офицеров люди в военной и гражданской одежде. Среди них мелькнуло лицо губернатора, а позади гостей в цивильном шел бывший командующий военно-воздушными силами. Машины сдали на край площадки.
Но все равно становилось ясно: вскоре должен появиться и тот, кого все ждали.
Минут через восемь заревела сирена и уже ко входу выехали два черных микроавтобуса.
Все замерли. Видно было, как операторы повернули в сторону камеры: им запретили снимать. Стояла такая тишина, что слышался «шелест» шин проезжавших по проспекту машин.
Шестеро военных в голубой форме достали из катафалка блестящий коричневым лаком гроб, покрытый флагом страны, на котором лежала летная фуражка, и медленно понесли в клуб.
Поднявшись на ступени, подошли к входным дверям.
Внутри пробило, как курантами: 12 часов 10 минут.
Кто-то крикнул: