Михаил Федоров – Герои Сирии. Символы российского мужества (страница 2)

И время его истекло. Но тот, который во мне сидел, Вдруг ткнулся лицом в стекло. Убит! Наконец-то лечу налегке, Последние силы жгу. Но… что это, что?! Я в глубоком пике И выйти никак не могу!

Может, кто-то и посматривал на лицо пассажира, на котором выплескивались бушевавшие внутри страсти, но я этого не замечал.

Высоцкий:

Досадно, что сам я немного успел, Но пусть повезет другому. Выходит, я напоследок спел: «Мир вашему дому!»

Со словами Высоцкого ступил на скользкий, испещренный парящими снежинками тротуар. И где скользя, где проваливаясь в снег, где еле удерживаясь, шел в сторону серой кромки с нежно-голубой часовенкой, перед которой чистили дорожки от снега мужики в рыжих куртках.

Температура «кружилась» около минуса, но под снегом чавкала жижа, и я вскоре почувствовал, что промокают ноги. При входе в ворота кладбища увидел группки курсантов, которые лопатами «грызли» еще твердый наст, а где и лед, и их подгонял норовистый подполковник.

«Смогут ли они очистить, да и стоит ли – раз снег “капал” и “капал”, как дождь», – подумал я.

Старался идти по твердому покрову, выглядывал свежую кучу земли, но ее не видел. Заметил горку из венков вокруг недавней могилы. Прочитав в лунке венков на табличке «Копылов Юрий Львович…»[3], понял: лежит тело погибшего в октябре прошлого года летчика. В сторонке на пустырьке сновали мужики и валялись грудой лопаты.

«Теперь около одного ляжет и другой».

Смотрел на расчищенный от снега пятачок, и слова: «Здравствуй, Роман…» кружили в голове.

Хотя как здравствуй?

Но для меня – здравствуй.

Я видел место именно для Романа. А значит, и как бы его…

А в сторону уходила Аллея летчиков.

«Опасная профессия у летчика. Если пехотинец, танкист, вас много. А летчик – он один, разве еще с тобой ведомый».

На меня поглядывали копачи, прибегал подполковник, фотографировал очищенный участок и, видимо, своим командирам отправлял фото.

Нетронутый клочок земли молчал, ожидая момента, когда его покой разбудят лопаты и когда он обнимет Романа уже навечно.

Я уже многое знал.

Что у Романа жена по имени Ольга, что маленькая дочурка…

Что он с 1-й по 11-й класс учился в школе, которая была в километре от кладбища.

СМИ передавали, что школе присвоили имя Романа и должны были повесить памятную доску.

Мне захотелось пройти в школу.

Выйдя с погоста, повернул на тропку в заснеженном тротуаре и, думая, сколько же горожан сегодня упадет на этом ледяном покрове, шел вдоль проспекта, ловил языком снежинки, и теперь звучал куплет из другой песни Высоцкого:

…Он был чистого слога слуга, слуга. Он писал ей стихи на снегу, на снегу — К сожалению, тают снега, снега. Но тогда еще был снегопад, снегопад…

Я не знал жену Романа, но почему-то и она мне тоже была близка.

И не заметил, как пересек одну улицу, другую, и в оправе высотных домов появилась спрятавшаяся от ветров и шума школа.

Около ступенек «грызли» снег курсанты.

«Тоже готовится мероприятие».

Надеялся на стенке при входе увидеть памятную доску, но ее не оказалось.

Зайдя в школу и объяснившись с охранником, оказался в приемной директора. Спросил у юной секретарши:

«Скажите, а что насчет памятной доски летчику…»

Секретарь: «Все так неожиданно… И как доску привезут, ее сразу повесят…»

А поняв, что мне интересен сам выпускник: «Вы можете поговорить с классной учительницей».

Через пару минут я уже поднимался на второй этаж, по которому беззаботно бегали школяры, а на стенке висела стенгазета в память бывшего ученика этой школы.

В конце коридора с чернявой учительницей говорили двое мужчин, как я догадался, – она имела отношение к Роману. Но разговора с ней не получилось – на этаже появились операторы с треногами и камерами. Телевизионщики снимали сюжет, и я понял, что пришел не вовремя, извинился и удалился.

Но не горевал: шел по коридорам, по которым бегал школьником Роман, и поглядывал на двери в классы.

В нем занимался?

А в этом?

В этом…

Я продолжал идти по жизни Романа…

Выйдя из школы, увидел, что работа курсантов близилась к завершению.

Хотел направиться к военному городку и Дому офицеров посмотреть, может, гроб с телом привезли, и раньше всех с ним проститься, но потянуло назад. И снова проделывал пройденную дорогу, в голове звучали слова:

…А он шутил – не дошутил, Недораспробовал вино, И даже недопригубил.

Подойдя к кладбищу, поразился: курсанты «отгрызли» наледи и наросты; сгребли рыжеватое месиво в кучи и разве что нижний слой какой-то сыпучей смеси снять не смогли. А их по-прежнему подгонял подполковник.

Рядом с пятачком будущей могилы Романа из трубок собирали каркас для навеса работяги.

И Аллея военных летчиков оказалась предельно чистой. Снег уже не сыпал, а еле-еле падал. Теперь, может, вместе с подполковником и курсантами подумал: «Только бы ночью не пошел, чтобы не пришлось заново очищать…»

Физически чувствовал присутствие летчика, который должен занять здесь место.

Так стремительно вошел в мою жизнь Роман Филипов, и я нисколько не пожалел, что прожил с ним целый день.

На следующий день единственный план: проститься с Романом. С утра позвонил в Дом офицеров, и мне сказали:

– Прощание в одиннадцать…

Но решил приехать пораньше. Ехал на автобусе и удивлялся: куда-то делся вчерашний нежно-пушистый снежок – этот белый дождик. Вчерашние белые просторы испещрили рыжие полосы и клоки расчищенных за ночь улиц.