Михаил Елисеев – Греко-персидские войны (страница 21)

Тиран Милета собрал на совет своих единомышленников. Задача перед ними стояла архисложная, поскольку предстояло поднять на восстание против Дария не отдельно взятый город, а всю Ионическую Грецию. Я уже отмечал, что среди малоазийских эллинов господствовали антиперсидские настроения, и поэтому у заговорщиков были определенные надежды на успех. Хотя звучали и прямо противоположные мнения, призывающие к осторожности, поскольку мощь державы Ахеменидов значительно превосходила возможности ионийцев и эолийцев. Но Аристагор делал ставку на помощь городов Балканской Греции и настойчиво убеждал в этом соратников выступить против персов. Убедил. Беда была в том, что тиран сам не знал, как в Элладе отнесутся к восстанию, поскольку собирался ехать туда только после того, как ионические греки объявят о своей независимости. Это была крупнейшая ошибка Аристагора.

Договорившись о том, что восстание необходимо, собравшиеся стали обсуждать непосредственно само вооруженное выступление. Исходя из сложившейся обстановки, решили сначала привлечь на свою сторону флот, стоявший после неудачного похода на Наксос в городе Миунте. Присутствующий на совещании логограф Гекатей высказал мнение о том, что необходимо конфисковать сокровища храма Аполлона в Дидимах и употребить их на постройку новых кораблей и вербовку наемников. Ученый исходил из того, что они все равно будут разграблены персами. Но это предложение отклонили, сочтя его кощунственным. Зря они это сделали, поскольку в данный момент, когда решалась судьба Ионической Греции, необходимо было задействовать все имеющиеся ресурсы и использовать все возможности.

Сигналом к восстанию должно было стать выступление флота, организованное милетянином Иатрагором. Он должен был прибыть в Миунт и с помощью доверенных людей Аристагора захватить всех военачальников и тиранов, находившихся на кораблях. После чего бросить в массы призыв к войне против персов. Иатрагор уехал, а остальные заговорщики разъехались по своим городам, в ожидании вестей из Миунта.

Прибыв на базу флота, Иатрагор действовал очень грамотно. Ему удалось застать врасплох стратегов, находившихся в Миунте, и высшее флотское командование было взято под стражу. Среди арестованных оказался и тиран Митилены Кой, тот самый, что порекомендовал Дарию не разрушать мост через Истр. Узнав о том, что флот восстал, Аристагор демонстративно объявил в Милете об уничтожении тирании и установлении демократического правления. Но от перестановки слагаемых сумма не изменилась, и он по-прежнему сохранил свою власть над милетянами. После того как необходимые демократические заклинания были произнесены, правитель разослал своих доверенных лиц по ионийским и эолийским городам. Эти люди должны были объявить малоазийским эллинам о том, что отныне и у них торжествует демократия. Схваченных в Миунте тиранов Аристагор выдавал на суд народа.

Это известие произвело среди ионийцев и эолийцев эффект разорвавшееся бомбы. Как говорится, дух свободы опьянил. К тому же Аристагор действовал очень искусно, направив гнев народа именно на тиранов, которые были ставленниками персов. Правителей изгнали, а это автоматически вело к конфликту с державой Ахеменидов. Не исключено, что это понимание пришло к эллинам позднее. Тем временем в города доставили тиранов, арестованных в Миунте. Сограждане их просто отпустили на все четыре стороны, не повезло только Кою из Митилены. Не в добрый час он и Гистией попросили у Дария награду за скифский поход, поскольку ни тому ни другому она добра не принесла. Гистией оказался в далеких Сузах на положении почетного пленника, а Коя соотечественники вывели за городскую стену и забили камнями.

Когда тираны были изгнаны, Аристагор распорядился, чтобы каждый город выбрал себе стратега, после чего сел на корабль и отправился в Спарту. Как когда-то и царь Крез, мятежник решил заключить союз с самыми лучшими воинами в Элладе. Однако он не учел одного – если с царем Лидии спартанцев связывали дружеские отношения, то Аристагор для них был никто и звали его никак.

Спарта стояла особняком среди всех греческих полисов. Она была не только самым сильным в военном отношении государством в Элладе, но обладала самой большой территорией и самыми богатыми ресурсами. Чему в немалой степени способствовало завоевание Мессении в VII в. до н. э. Огромную роль играло и то, что именно Спарта стояла во главе Пелопоннесского союза, охватывающего большинство полисов полуострова.

Внутреннее устройство Спарты тоже отличалось оригинальностью. В городе сохранилась царская власть, причем царей было два – один из династии Агиадов, другой из династии Эврипонтидов. Несмотря на то, что предком у тех и у других был легендарный Аристодем, цари нередко открыто враждовали друг с другом, что имело негативные последствия для государства. Власть Агиадов и Эврипонтидов была сильно ограничена законодательно. В мирное время они занимались судебными делами и религиозными мероприятиями, а во время войны командовали армией. Вся власть в Спарте была сосредоточена в руках совета старейшин, который назывался герусия. В состав совета входило тридцать человек, в том числе и цари. Именно на заседаниях совета решались все важнейшие вопросы, касающиеся внешней политики и внутренних дел в государстве. Роль народного собрания, называющегося апелла, была невелика, оно в основном утверждало решения, принятые герусией.

Особое положение занимала в Спарте коллегия эфоров из пяти человек. Созданная как надзорный орган, эта коллегия со временем сосредоточила в своих руках огромную власть и превратилась в высшую контрольно-административную инстанцию Спарты. Эфоры не только следили за внутренним состоянием государства, но и получили право контролировать деятельность царей. Причем не только в мирное время, но и во время войны, когда за неумелое руководство войсками они могли отстранить царя от командования армией. Эфоры избирались сроком на один год.

Население в Лакедемоне[33] делилось на три класса – полноправные граждане, неполноправные, но лично свободные периэки и порабощенные илоты. В отличие от собственно спартанцев, которые были заняты исключительно военным делом и не могли покидать Лакедемон, периэки могли заниматься ремеслами и свободно передвигаться по Пелопоннесу. В политической жизни страны они не принимали никакого участия, зато в армии играли большую роль, принимая участие во всех походах лакедемонян. Что же касается илотов, то в отличие от обыкновенных рабов, они имели больше самостоятельности, хотя и находились в собственности государства. Как и земля, которую илоты обрабатывали.

Для граждан Спарты смыслом жизни была подготовка к войне и сама война, на что была направлена вся система воспитания молодежи: «На всей земле для одних лишь спартанцев война оказывалась отдыхом от подготовки к ней» (Plut. Lycurg. 22). По большому счету, Спарта напоминала военный лагерь. Ее граждане настолько кичились своей доблестью, что даже отказывались возвести крепостные стены вокруг города, утверждая, что лучшей защитой от врагов является их храбрость. «Лишь тот город не лишен укреплений, который окружен мужами, а не кирпичами» (Plut. Lycurg. 19), – говорил знаменитый спартанский законодатель Ликург. Вот таких людей и хотел просить о помощи Аристагор.

В Спарте нежданного просителя встретили неприветливо. Но спартанский царь Клеомен I, из династии Агиадов, о котором Геродот сказал, что он был «не умен и сумасброден» (Herod. V, 42), согласился принять авантюриста. Характеристика Клеомена, данная «отцом истории», явно тенденциозная, поскольку отражает официальную точку зрения спартанцев. На самом деле Клеомен был личностью яркой и харизматической, опытным военачальником и ловким политиком. Но при этом он явно не вписывался в те жесткие рамки, в которые законы Спарты ставили своих царей. Что в дальнейшем и привело Клеомена к конфликту с правящей спартанской элитой.

На встречу с царем Аристагор притащил медную доску, на которой была вырезана карта Ойкумены, и стал рассказывать Клеомену сказки о том, насколько слабы персы и какую богатую добычу спартанцы могут взять в Азии. Царь внимательно слушал пространную речь гостя, следил за тем, как тот показывает на карте упоминаемые города и местности, а затем заявил: «Любезный милетянин, откладываю ответ тебе на третий день» (Herod. V, 49).

По истечении трех дней Клеомен и Аристагор снова встретились. Спартанец задал просителю только один вопрос – сколько дней пути от эгейского побережья до столицы персидского царя. И Аристагор, лживый и поднаторевший в интригах человек, которому ничего не стоило обмануть ближнего своего, допустил последнюю, роковую ошибку. Неизвестно почему, но в этот раз он сказал правду. Когда Клеомен узнал, что маршрут движения войск растянется на три месяца, то взмахом руки остановил разговорчивого гостя и сказал: «Любезный милетянин, уходи из Спарты до солнечного заката: предложение твое совершенно невыполнимо, если ты желаешь, чтобы лакедемоняне отошли от моря на три месяца пути» (Herod. V, 50).

Но Аристагор сдаваться не собирался и решил исправить свою ошибку. Прихватив оливковую ветвь, он вошел в дом Клеомена и стал разыгрывать роль просителя. Царь нахмурился, но не посмел прогнать из дома человека, умоляющего о защите. Аристагор же не стал тратить время на хождения вокруг да около, а сразу взял быка за рога и предложил царю десять талантов[34] золота за то, чтобы он организовал поход в Малую Азию. Клеомен ответил молчанием. Аристагор предложил двадцать. Царь молчал. На предложение тридцати талантов Клеомен снова отмолчался. Когда же сумма взятки достигла пятидесяти талантов, девятилетняя царская дочь Горго, присутствующая при разговоре, громко воскликнула: «Иноземец подкупит тебя, отец, если ты не уйдешь отсюда» (Herod. V, 51). Клеомен спохватился и выставил Аристагора за дверь. Так ничего не добившись, горе-дипломат покинул Спарту.