Михаил Дорин – Битва за Москву (страница 54)

Пока я ещё раз внимательно просмотрел маршрут, из палатки вышел Артемьев на перекур.

— Молодёжь спит, — сказал он, присаживаясь рядом со мной.

— Растущий организм, — ответил я.

Сергей Борисович выдохнул табачный дым и посмотрел куда-то в сторону стоянки.

— Если позволишь, мнение своё выражу, Николаич.

— Да, конечно.

— Для молодого командира ты грамотное решение принял. В бою над станцией, я имею в виду. Другой бы сам пошёл ломать строй Юнкерсов, а ты нет. Холодный расчёт сделал. Так держать!

— Можно считать за комплимент? — улыбнулся я.

Борисович тоже заулыбался и кивнул.

— Почему меня к себе в пару на разведку берёшь?

— Холодный расчёт, Сергей Борисович. Булкин ещё растёт как лётчик. Пупкин и восстанавливается, и растёт. А у нас задание сложное. Да и мне нужен человек с опытом «слепых» полётов.

— Слепых? А зачем, если мы на разведку летим?

— Ну, нам же с тобой надо вернуться. А погода дрянь, — ответил я и увидел, как к нам подходил один из механиков.

Он доложил о готовности самолётов, и мы начали собираться.

После доклада о готовности к вылету, мы с Артемьевым уже шли по влажной траве в сторону капониров на стоянке. Наши ведомые проснулись и решили нас сопроводить. Так, что позади меня и Борисовича следовали проснувшиеся Вася Пупкин и Слава Булкин, обсуждая прошедший вылет и вспоминая основные моменты.

— Тяну-тяну, меня прижало, как утюгом к спинке кресла. Только и смог напрячь бёдра да пресс, — рассказывал Слава о своих ощущениях на выводе из пикирования.

— Так может лучше… того… газы-то выпустить, — предложил Вася.

Я обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Булкина. Тот подобный вариант не отметал.

— В кабине и так дышать нечем порой. А ты ещё и свои… газы будешь туда добавлять, — проворчал Артемьев.

— Вы не правы, Сергей Борисович. Моя мама всегда мне говорила, что в себе ничего держать не надо. Это всего касалось, — объяснил ему Пупкин голосом известного слонёнка из фильма про 38 попугаев, академично поднимая указательный палец.

Артемьев нахмурился, но дальше разговор не продолжил. Мы как раз подходили к самолётам, от которых уже отъехал заправщик, а механики приготовились к докладу.

Степан Акимович вытер руки ветошью и поправил форму перед тем, как я к нему подошёл.

— Николаич, усё готово. На камеру любо-дорого теперь смотреть. Всё справно работает, — доложил Акимович, когда я подошёл к своему самолёту.

— Отлично. Давай посмотрим, — сказал я, и мы с ним полезли под фюзеляж.

Донских показал на объектив АФА-И. Поверх стекла теперь плотно расположена прямоугольная металлическая заслонка. И тут же Акимович начал объяснять мне принцип действия.

— Заслонка на тонких салазках. Вот здесь поставили возвратную пружину. Дюже тугая, так что набегающий поток ее не осилит. Справно держать будет.

Я залез в кабину, а Акимыч встал на усиленную часть крыла, и он показал как управлять заслонкой фотокамеры.

— Вот здесь. Где сектор газа, теперь кольцо, — показал Акимович на появившееся самодельное металлическое кольцо на кронштейне.

Я обхватил его пальцами и с усилием потянул. Небольшой трос за ним натянулся, а снизу раздался чёткий металлический лязг.

— Вот это она открылась, Николаич! Так что всё по твоей схеме собрали. Как раз за полтора часа управились, — улыбнулся Акимыч.

Следом я отпустил кольцо, и раздался резкий щелчок. Это мощная пружина моментально вернула пластину на место. Акимович спустился вниз и всё ещё раз проверил.

— Закрылась плотно, щелей нет, — подтвердил старшина.

— Вот теперь грязи не нахватаем. Благодарю, Акимыч, — поблагодарил я своего механика, вылезая из кабины.

Артемьев осмотрел свой самолёт и ждал моей команды. Подойдя к нему, я достал планшет, чтобы ещё раз обговорить с ним маршрут и порядок работы.

— Про радиомолчание, ты и сам в курсе. Идём на запад, к Шостке и Глухову через Рыльск. Линию фронта пересекаем вот здесь на бреющем. Прижимаемся к самой земле, чтобы немецкие посты воздушного наблудения нас не засекли. За «ленточкой» высоту стараемся сохранять. В момент съёмки я буду выполнять «горку» под нижнюю кромку в некоторых точках на маршруте. Пролёт линии фронта согласован, а на обратном пути обозначаем себя красной ракетой и двумя-тремя манёврами по направлению.

Сергей Борисович внимательно смотрел на маршрут.

— Подожди, мы летим к Рыльску. Вдоль русла реки Сейм, так? — спросил он.

— Верно.

— Угу. Потом, не доходя до Рыльска 10 километров, уходим на северо-запад. Мы ведь так делаем крюк. Если пойдём по прямой, то пересечём «ленточку» гораздо быстрее, и вот он Глухов.

Я кивнул, но сразу не стал открывать истинную сущность плана.

— Там где короче, там же и опаснее. Если полетим напрямую, то угодим в район боестолкновений. Не думаю, что тебе хочется проверять, как ты маневрируешь от трассеров. Сильно на северо-запад тоже не стоит уходить. В районе Ямполя бои тоже серьёзные идут. А вот если пойдём по устью реки Клевень, то мы пройдём через участок линии фронта, проходящий через болота. Техники и окопов там нет. Зато это позволит нам выскочить сразу на западе и в районе Шостки. Там, где нас точно не ждут.

Борисович спорить не стал, а только почесал затылок.

— Толково, ничего не скажешь. А ищем что? — спросил Артемьев.

— Танки, бронетехнику, транспорт с бочками с топливом. Может быть бензовозы. Сложность в том, что они скорее всего, в лесах. Так что надо и вторичные признаки искать.

Сергей Борисович выдохнул и покачал головой.

— Понял. Ты снимаешь, а я прикрываю. Но ты понимаешь, что там зениток, пушек и пулемётов громадное количество? Просто на бреющем нам оттуда не выйти, — сказал Сергей Борисович и надел шлемофон.

— На войне никогда просто не бывает. Не забудь, ты идёшь сзади и чуть выше. Увидишь, что нас атакуют сверху, даёшь заградительную.

— Согласен. Так и предполагал, Андрей Николаевич.

Я убрал планшет и снял шлемофон.

— Борисыч, насколько ты готов лететь в облаках? — спросил я.

— Готов. Вполне могу осилить.

— Будь внимательнее. Погода плохая, но на это и весь расчёт. Так у нас будет шанс оградить себя от атаки мессеров с пикирования. А на возврате и от атак с земли.

— Грамотно, — сказал Артемьев, и я протянул ему кулак, чтобы он мне в него ударил. — Эм… это что?

— Ай, когда ж вы все выучите. Поскакали, — выдохнул я и сам стукнул кулаком в ладонь Борисовича.

Я надел шлемофон и застегнул его. Акимович помог мне с парашютом, и я полез в кабину.

Через несколько минут мы уже стояли с Артемьевым на исполнительном старте, готовясь к взлёту.

Самолёт вздрагивал на повышенных оборотах, когда я удерживал его на тормозах. Планшет поправил у себя на правом бедре. Пальцами левой руки нащупал то самое кольцо створки камеры АФА-И. Стрелки приборов слегка вздрагивали, показывая, что самолёт готов взлетать.

— Внимание, паашли! — скомандовал я и плавно двинул вперёд рычаг управления двигателем.

ЛаГГ-3 задрожал сильнее и покатился по грунту льговского аэродрома. Скорость подошла к расчётной, и я взял ручку управления на себя.

Едва я убрал шасси, сразу же начал выполнять разворот на курс 250°. Высота на приборе была ещё только 100 метров, но пелена облаков висела прямо надо мной. Кажется, можно руку высунуть и достать нижнюю кромку.

В зеркале заднего вида Артемьев показался не сразу. Через несколько секунд он только «вынырнул» из серой дымки позади меня.

Он пристроился справа и чуть выше. Как раз под самым нижним краем облачности. Под нами был сплошной осенний пейзаж. Это были бурые поля, пожелтевшие перелески и тёмные линии раскисших дорог. Я замечал тёмные цепочки тянущихся телег и людей, идущих на восток. На обочинах дорог виднелись брошенные грузовики и тракторы.

Стрелка на указателе скорости стояла на отметке в 380 км/ч. Высотомер показывал 100 метров, а параметры двигателя держались в норме.

От мотора М-105П всё равно шла мелкая вибрация. Ручкой управления приходилось работать постоянно, чтобы удерживать самолёт на малой высоте, пролетая над верхушками деревьев.

А тут ещё из-за порывов ветра самолёт то просаживался, то взмывал вверх.